Все моря мира

В действительности, если ибн Русад правильно понимал положение дел (а он был почти уверен, что понимает правильно), та помощь, которую он предложил, а потом обсуждал, никогда не будет оказана. Хатиб, несмотря на всю его историю, не устоит против османов. И обеспокоенный халиф Альмассара уже наверняка пишет Гурчу или его визирям, предлагая поделиться любыми сведениями, которые получит насчет планов Хатиба. А заодно, собирается отправить еще одного посланника в Ашариас. Приходится так поступать, чтобы выжить. Выжить очень трудно.

Халиф также попросит Гурчу Завоевателя оказать ему поддержку.

Вряд ли он ее получит.

Гурчу хотел, чтобы его люди правили городами Маджрити, собирая налоги и пошлины с запада и получая прибыль от торговли. Разрушительные гражданские войны в этих краях были ему на руку. Он мог послать своих солдат и флот в разоренные земли. И выглядеть спасителем.

Положение в городах и государствах было сложным. Чрезвычайно сложным, по мнению Курафи ибн Русада. Его карьера только начиналась, и он питал большие надежды на будущее. Он также, в данный момент, находился на корабле, который взяли на абордаж, и понимал, что может лишиться не только карьеры, но и жизни. Дипломат поспешно просматривал бумаги, написанные его собственной рукой, и выбрасывал в окно те, что представляли очевидную опасность, оставляя достаточно других документов, которые доказывали, что он важная персона. На случай, если кто‑то из этих варваров умеет читать.

Считаться важной персоной было очень важно! Если эти дикари сочтут его таковым – если их получится убедить в этом, – они возьмут его в плен ради выкупа. А вот экипаж на палубе… они, несомненно, отправятся на галеры джадитов и умрут, работая веслами. Если их еще не выбросили за борт. Так принято в этом мире. Ашаритские корсары на всем Срединном море делали то же самое.

Ты всегда рискуешь, выходя в море, и не только из‑за штормов.

К тому моменту, когда двое пиратов, пахнущих пивом, рыбой и потом, ворвались в каюту, Курафи ибн Русад был готов. Оказалось, что один из них умеет читать по‑ашаритски (да будут благословенны звезды‑хранительницы!), и с ибн Русадом обошлись не слишком жестоко. Не продали его на другую галеру и не приковали к банке на собственной.

Корабль забрали себе варвары. Их едкая вонь стояла повсюду. Крупные мужчины, некоторые с русыми или рыжими бородами, но большинство с черными. Либо охваченные гневом, либо дико хохочущие – ничего среднего. На второй день ибн Русад рискнул открыть дверь своей каюты и осторожно подняться наверх, чтобы спросить, что они намерены с ним сделать.

Его ударили по спине дубинкой так сильно, что он упал на палубу. Два человека сразу же подняли его и с грохотом сбросили обратно вниз. Он заработал синяки в нескольких местах, ударился головой и правым плечом о доски.

Больше он на палубу не поднимался. Он не знал наверняка, что произошло с четырьмя его телохранителями, но был совершенно уверен, что те мертвы или гребут на галере, которая захватила корабль. За них не заплатили бы выкупа.

Ему приносили кишащую личинками еду и чашку кислого эля дважды в день. Он заставлял себя есть, выуживая личинки. Никто с ним не разговаривал. Он понятия не имел, куда они плывут. Бумаги у него отобрали, и ему нечем было писать. Он испражнялся в ведро при необходимости; утром ведро выносили, а потом оно стояло в каюте и воняло, весь день и всю ночь. Окно было слишком маленьким, чтобы пленник мог избавляться от собственных отходов. Он попытался, но ветер отбросил их обратно, на него. Было бы ложью сказать, что ему это нравилось.

Несколько дней после падения с лестницы у ибн Русада болела голова. Плечо и спина мучили его дольше. Вероятно, на лбу останется шрам, решил дипломат, ощупывая рану. Он больше не испытывал воодушевления. Некоторое время он был зол, потом стал чувствовать постоянный страх.

Однажды ночью разыгрался шторм. Курафи несколько раз стошнило в ведро, а также рядом с ним, к сожалению. Его посещали тревожные мысли, которые ему хотелось записать.

Вопреки ожиданиям, ему в конце концов представилась возможность это сделать, так сложилась его жизнь.

 

Тем весенним утром, находясь в своем палаццо в маленьком прибрежном городе Сореника на юго‑западе Батиары, где жила с прошлой осени, донна Раина Видал, часто называемая Королевой киндатов, чувствовала себя не в ладах со всем миром и с собственным телом.

Это происходило довольно часто: головные боли в определенные дни месяца или перед их началом заставляли ее страдать и вызывали плохое настроение, сопровождавшееся мелочным желанием убить всех, кто слишком громко разговаривал поблизости от нее. Потом это стремление проходило, за исключением, возможно, тех случаев, когда дело касалось ее невестки. Тамир, все еще живущая вместе с ней, как и в течение многих лет, очевидно, была для нее наказанием за какие‑то грехи, которых донна Раина не могла назвать или вспомнить.

Она считала, что прожила в основном благочестивую жизнь.

Стоял приятный весенний день, однако сейчас она не способна была радоваться ему в полной мере. Те, кто ей служил, научились узнавать (и предвидеть) такое настроение, и в доме стояла полная тишина. Тамир, которая не умела вести себя тихо и у которой имелось много (как она полагала) поводов для жалоб, ушла куда‑то утром. Благословение, истинное благословение. И, возможно, также слабое доказательство наличия у невестки инстинкта самосохранения.

Они обе потеряли мужей. Мужа Раины, некогда самого известного коммерсанта‑киндата в Эсперанье (а потом и в мире за ее пределами, после того как его вынудили уехать), заживо сожгли через десять лет после изгнания.

Эллиас все время возвращался туда, вопреки ее желанию (но какое значение имеют желания молодой жены?). Обычно он плавал на одном из их кораблей – у них было шесть кораблей, а потом больше, – предварительно подкупив чиновников. Он хотел руководить постепенной распродажей их семейной собственности в Эсперанье и выводом последних активов (насколько это возможно) из страны.

Во время последнего плавания он подкупил не тех людей, или один из них решил, что может получить прибыль быстрее, и выдал его. Они так и не узнали, кто это сделал. Это до сих пор не давало ей уснуть по ночам. Предупрежденные священнослужители схватили Эллиаса Видала. И сожгли его на главной площади Картады перед святилищем, когда он не согласился принять веру Джада.

Ей было двадцать три года, когда она овдовела. Они жили в Астардене на севере, где их познакомили и поженили. Она родилась в Эсперанье, но у нее не сохранилось воспоминаний о ней. Многие киндаты переселились в этот низко лежащий город на холодном море. Их переселение нередко оплачивал Эллиас, а потом – ее управляющие, когда она взяла на себя эту задачу. Она издалека организовывала места, где люди могли останавливаться без риска во время долгого, опасного путешествия, а зачастую и находила для этого средства.

Они оба твердо решили сделать все, что в их силах, чтобы помочь своим единоверцам уехать туда, где можно жить так свободно, как только позволяет этот мир. Киндатов в основном охотно принимали на севере. Не все правительства, или монархи, или купеческие гильдии были настолько верующими или покорными священнослужителям, чтобы отказаться от преимуществ, которые сулило их присутствие. Их так же охотно принимали в Ашариасе, теперь, когда пал Сарантий. Она уже начала думать об этом.