Записки из обсерватора

Я пришла на Землю опять, но я оказалась чужой, изгоем в собственном доме. Сколько новых отторжений сможет перенести моя душа? Сколько раз мне позволят рождаться и заставят меня умирать истинные хозяева этой территории?

Кем ты была, моя мамочка? Почему я не узнавала тебя? Почему не вижу теперь, не выделяю среди сумасшедших женщин, заполнивших железные клетки? Они все испускают импульсы страха и обреченности, они все ненавидят нас…

Солнышко за решеткой в зените. Надо вытереть слезы и успокоиться, встать, прилично одеться. Офицер службы безопасности больной Планеты явится с минуты на минуту. Красивое платье Миланы… Нет, пора прекращать маскарад. Одежки Есении в сумках вполне подойдут к ее естественному облику. Или, скажем так, к гораздо более естественному.

Полчаса под одеялом: не показывать же народу отвратительные подробности. Зачем создавать добрым людям Земли много хлопот? Пусть палач нажмет на курок с чистой совестью.

Едва успела собраться, в дверь вежливо постучали – время обеда. Нехорошо пугать невинную старушку. Невинную?.. Странно… Против нее‑то что мы имеем?

– Что ж ты, доченька, не встаешь? – Голос спокойный, ласковый, похожий на голос сына. – Поднимайся, покушай‑ка, миленькая. Через часик и Мартин придет, разговор у него к тебе есть.

Есеня лежала закутавшись, спрятав голову в одеяло, умоляла Бога, чтоб женщина поставила чашки и вышла. Но та уговорам через посредника не поддавалась. Похлопала узницу по спине, потянула пододеяльник… и ахнула:

– Ну, девка, что же ты над собой навытворяла? Облысела, позеленела! Чем я теперь кормить тебя буду?

«Теотимянка» приподнялась, закрывая до подбородка узкие плечи с черными рельефными полосами, не выдержала, рассмеялась:

– Только‑то и всего? Разве вы меня не боитесь?

– Как не бояться, боюсь. Все мы тебя боимся, потому ты здесь и сидишь.

И Елена, как это ни странно, примостилась с краю постели (кто бы мог на такое решиться?), зашептала, отчаянно глядя в фиолетовые глаза:

– Ну зачем гусей‑то дразнить? Зачем злобу людскую против себя нагонять? Сердцем чувствую – ты человек добрый, безответный. Вот и будь чуток похитрее, с хорошей стороны себя покажи, с человеческой. Да и что теперь кушать‑то будешь? С нашей еды отравишься. Девушка напряглась: – Почему вы так полагаете, миссис Кобчер?

– Я у тех иродов с детства прислугой работала, не знаю, как жива осталась, как рассудок сохранила. И то сказать, девчонка была, глупая. Дети, они проще к страхам приспосабливаются, легче выживают.

– Миссис Кобчер, вы… – Еся сжалась, голос сорвался: – Вы… готовили для инопланетян?

– Нет, деточка, в свою кухню чужаки людей не пускали. Меня потом уже наши заставили малым детишкам, помесям с бедными женщинами, кашку варить. Свои‑то, полноценные дети у них вместе со взрослыми погибли, 15 июля, в День Освобождения.

– Я помню. То есть… Учили…

– И то, вам, юным, – история, а нам, старым, – пережито́е. Таитян было мало, они человечество взяли измором после атомной мировой. Я сама, слава Богу, не видела, а прабабка Софья рассказывала бабушке, она матери, как люди из городов бежали в великой панике, в лесах укрывались, лежали, горько плакали, обожженные, по родным‑дорогим, по прошлому, которого не вернешь. Как листва с травой пожелтели и черным пятном пошли и жарко стало и голодно. А потом над деревьями низко полетели тарелки и жутко пронзительно верещали. И все, кто мог шевелиться, бросились врассыпную. А они нас резали, доченька, невидимыми лучами, и детей, и молоденьких мамочек с младенцами на руках, а всех, кто чудом остался, загнали в концлагеря.

Это было началом. Зеленые понастроили по Планете тысячи лабораторий, запустили смертельные вирусы, чтобы мы в конвульсиях падали, а они без скафандров разгуливали. Так, дочка, и получалось. Земляне копали ямы и засыпали трупы. А ироды устанавливали атомные маяки, закрепляли смертельный фон – изводили зелень Земли. Как мы выжили? Почему? Не иначе, Господнею милостью. Искупили грехи свои муками, покаянием и осознанием, отречением от насилия, вот Планета за нас и вступилась. И стали у слабых родителей рождаться сильные дети, которых не брала инфекция, что читали мысли захватчиков и, самое главное, детонька, захватчиков не боялись.

– Человек шестой расы, – пробормотала Еся.

А Елена кивнула:

– Так по‑научному называют. Они, телепаты, раскинули Единую Сеть Спасения во всех странах, на всех континентах и вместе договорились: 15 июля в 10 часов по Гринвичу подымутся разом, все. Ценою собственных жизней, запустят в лабораториях очистительный антивирус, безопасный воздух вернут. А чужие уже расслабились, гуляли себе без намордников – вот все разом и передохли.

Выжили в нашем лагере два мальчика и девчоночка, похожие на людей, не знаешь – не отличишь…

Есения дрожала под одеялом, огромные фиолетовые глаза наполнились влагой, посылали сиреневые блики на стены.

– И… что же было потом?

– Ясно что, деточка. Озлобленные, больные люди вышли из лагерей. Смеялись, радовались освобождению, но в удачу еще не верили. Всего боялись по‑прежнему, даже малышей этих. Да и не было у нас образования в чужих делах разбираться. Кухня пришельцев больше на лабораторию походила, они себе синтетические продукты готовили.

Сначала ребят решили отдать матерям, выпущенным из‑под замков. Думали: мать свое дите отличит и, как сердце подскажет, выкормит. Куда там! Женщины бросились на малюток, убить хотели. Еле мамочек отвели, еле уговорили греха на душу не брать.

Поручили мне это дело, самой близкой к их образу жизни. Стефан, мой будущий муж, царство ему небесное! сказал, и его все послушались: коль ребята близки к человеку – приспособятся и сами выживут. А если помрут, получается, не нужны они на земле, туда чужакам и дорога!

Вот так, деточка. Как ни крути, я грех на душу взяла, троих малышей своими руками перетравила! Как плакала я тогда, как боялась для них готовить! Все на кухню чужаков бегала, догадаться пыталась, какую добавочку положить. А кастрюли теотимян вскоре страшной плесенью покрываться стали и такой издавали запах, что мужчины сочли за лучшее все добро это сжечь, чтоб заразы не разнесли. Даже трупики детей потом сожгли.

Сколько на свете живу, все эти дни вспоминаю, простить себя не могу. И никак не могу понять: была я в чем виновата? Были мы все виноваты? А может быть, прав был Стефан? Что мы могли, подумай, в тех условиях сделать? Химию и прочие науки люди лет через двадцать понимать начали, по обрывкам учебников учились, что находили в развалинах. И все‑таки червь сердце точит, мысль одна покоя не дает. Как будто от нашей озлобленности дети умерли, могли мы их сохранить, да не захотели. Потому и не догадались.

Женщина замолчала, по глубоким морщинам щек текли горячие слезы. Есения откровенно плакала, оставляя на простыне лиловые пятна. Захотелось обнять старушку, прошептать, что прощает, искренне. Но… разлучал не токмо физиологический барьер. Побоялась свести с ума пожилого человека неожиданными признаниями.

В младших классах учили: для очищения кармы, своей и чужой, необходимо простить, живого и даже мертвого. Действовать следует искренне, чтобы большая зависимость от гноящейся в сердце обиды превратилась в любовь, не навязчивую, но и не лицемерную. Со временем, исцеление коснется энергослоев, формирующих наши судьбы. Кармические узлы развяжутся, принося облегчение обидчику и обиженному.