Запретное Солнце
– С Ютой встречаешься?
– Да, в семь у памятника.
– У какого памятника?
– Да он у нас вроде один…
– Ах да, точно, кх‑кх‑кхе…
– Мам, отдохни, врач сказал, что тебе отдых нужен, с уборкой я сам разберусь, как приду.
– Только не забудь, что‑то мне сегодня и правда нехорошо…
Из ее комнаты снова послышался сухой кашель, от которого с каждым разом все больше становилось не по себе. Арима понимал, к чему все идет. Такое в ПУХ‑1 уже случалось не раз. Многие одноклассники Такуты потеряли своих родителей подобным образом. Конечно, Ариме от этого было ничуть не легче, однако с первого класса школы дети послевоенного поколения знали: заражение радиацией на поверхности могло привести к обострению лучевой болезни или стать причиной возникновения злокачественных опухолей. С первого дня в школе детей готовили к тому, что в скором времени им придется жить самим, и эта подготовка приносила свои плоды. И как бы Ариме ни хотелось хоть чем‑нибудь помочь своей маме, он прекрасно понимал, что в лучшем случае через два месяца, а в худшем – завтра он останется в этой квартире один.
Но жизнь на этом не закончится.
А значит, нет времени на скорбь, сомнения, сожаления, и если в будущем надо будет двигаться дальше, зачем останавливаться сейчас?
Так их учили с детства.
Горечь утраты, боль потери – чувства, не позволяющие жить полноценной жизнью, деструктивно влияющие на восприятие мира, представляющие угрозу для психики, в особенности для психики ребенка.
«Это то, что делает нас людьми», – сказала как‑то мама, правда, я не особо понял смысл этих слов. Ведь когда тебе больно – это плохо. И если быть человеком – значит терпеть постоянную боль, то я не хочу быть человеком.
Ладно. Я слишком много думаю.
– Я ушел! Вернусь часам к десяти!
Судя по тишине, бывшей мне ответом, мама уже спала.
* * *
Добрался до памятника я быстро, благо все дороги вели к нему. Очень удобное место для встреч. Во‑первых, мемориал воинам‑освободителям Мировой Антивоенной Коалиции – единственный памятник в ПУ; во‑вторых, убежище было сконструировано так, что все дороги из жилых и рабочих кварталов вели в центр – к площади Освобождения, где и была расположена наша единственная «достопримечательность». Помимо нее здесь также располагалось самое высокое здание ПУХ номер 1–75‑метровый Центр Управления МАК. Он почти достигал наивысшей точки купола ПУ. По некоторым слухам, последние этажи центра были на поверхности и именно через них шло сообщение с внешним миром, однако в действительности информация о «точке снабжения» была засекречена. А вот то, что именно отсюда осуществлялось управление всеми сферами жизни нашего общества, секретом ни для кого не являлось. Здесь располагались: правоохранительные органы, Всенародный Суд Хейкии, аттестационная комиссия, центр трудоустройства, Центральный Госпиталь Хейкии, еще несколько десятков различных инстанций и учреждений и, конечно же, генеральное консульство МАК, являющееся, по сути, центром управления Центра Управления. Вход в него был строго по пропускам или по записи, впрочем, это уже не столь важно. Туда я идти до аттестации все равно не собирался.
На подходе к памятнику у меня возникло какое‑то странное ощущение… Будто что‑то должно произойти… но я не мог понять что. Однако это чувство было быстро разрушено радостным звонким и столь любимым голосом:
– Арима!
– Привет, долго ждешь?
– Нет‑нет, я только пришла. – Она привстала на носочки и легонько поцеловала меня в щеку, после мы взялись за руки и пошли вдоль мемориала.
– Уже готова к экзаменам?
– Опять ты о своих экзаменах… Неужели так сложно хотя бы не начинать с разговоров о плохом?
– Прости‑прости, не знал, что это для тебя больная тема… – Все я прекрасно знал, просто она выглядит такой милой, когда смущается…
– Прощаю последний раз. Лучше расскажи, как у тебя дела? Уже встречался с профконсультантом?
– Да, он сказал, что у меня хорошие шансы при распределении попасть в управление энергетики, перескочив должность инженера.
– Так это же круто! Получается, я встречаюсь с самым перспективным парнем убежища… – Я уловил едва заметные нотки сарказма в голосе Юты.
– Скорее, просто со здоровым парнем ПУ, не забивающим на учебу. Конкурс ближе к выпуску все меньше и меньше, вчера у нас из класса сразу двух «солнечных» забрали.
– Да… – Ее реакция мне показалась немного подозрительной.
– Ты себя хорошо чувствуешь?
– Конечно, а почему ты спрашиваешь?
– Да так, ты просто с таким выдохом произнесла это «да», что я уже начал бояться, как бы ты «солнечной» не оказалась.
Я сказал это легко, может, даже слишком легко… При этом лицо Юты, как мне на секунду показалось, застыло в глубоком страхе и отчаянии, колыхнувшем что‑то внутри меня, однако через мгновение она уже с легкой полуулыбкой спросила:
– А если бы и оказалась, что бы ты сделал? – Она задорно прищурилась, как бы насмехаясь над моей нерешительностью в этот момент.
– Я…
– Да ладно тебе, я же шучу, хотя мог бы и сказать что‑нибудь из разряда: «Я возьму тебя на руки и принесу к той единственной далекой звезде, способной тебя согреть».
– Так не говорят уже приблизительно… – Я на мгновение запнулся. – Много лет.
– А ты мог бы сказать.
Она подмигнула мне, и я снова поймал себя на мысли, как же сильно я ее люблю.
* * *
