Запретное Солнце
– Да, для нее как для классного руководителя курировать доклады «подающих надежды учеников» такая же обязанность, как для меня писать их.
– Ясненько. Ладно, ребятки, приходите как‑нибудь в гости, чаю попьем, поболтаем, а то сейчас покупателей много, нельзя очередь задерживать. С вас три элира.
– Пожалуйста. Спасибо за все, госпожа Франклин!
– Вам спасибо! Удачи с учебой, и береги маму! А, и вот, возьмите, это вам за счет заведения.
Госпожа Франклин протянула нам две свежеиспеченные булочки с корицей.
* * *
– И что же ты будешь писать в докладе?
– Как будто тебе это интересно.
Юта сделала нарочито обидчивое лицо.
– Не принимай меня за дурочку только из‑за того, что я учусь не на «отлично».
– Если бы я считал тебя дурочкой, я бы с тобой не встречался.
Зря я это сказал. Никогда не знаешь, что может задеть человека, особенно – девушку.
– Все с тобой понятно. Значит, ты можешь любить только умную. Ты вообще умеешь любить?
Я в очередной раз удивился тому, как работает женская логика.
– Да.
– Врешь. Если бы ты чувствовал то же, что и я, тебе было бы все равно, умная я или тупая, блондинка или шатенка, высокая или низкая, ты бы просто любил, и все. Как люблю тебя я. Если ты завтра потеряешь обе ноги, мне будет все равно, я люблю тебя, а не твои ноги, но если я завтра стану «солнечной», будешь ли ты любить меня? Конечно же нет, ведь я тогда перестану быть частью общества, а значит, я для тебя буду лишь пустым местом, хуже тупых, хуже уродливых, хуже всех!
Она едва не плакала, такая резкая реакция меня удивила. Вернее, нет, я просто… Не знал, что ей ответить. Я был ошарашен, раньше я никогда не замечал таких резких перепадов в настроении и поведении Юты, на это должна быть какая‑то причина… Опять это чувство… Что‑то обязательно произойдет.
– Когда ты любишь человека, ты любишь все его качества и каждое из его качеств по отдельности. Если тебя в человеке что‑то раздражает, то это не может называться «любовью». Больше всего в людях я не люблю глупость. Поэтому если бы ты была глупой, то я бы не смог тебя полюбить изначально, и это правда. Я не мог бы любить человека, который мне неприятен. Но ты не глупая. Ты красивая, милая, обаятельная, женственная, я люблю все эти качества. И они все есть в тебе. Так что я люблю все, что в тебе есть, а значит, я люблю всю тебя и люблю по‑настоящему.
Я попытался дать максимально рациональный, выстроенный ответ на ее эмоциональную и алогичную тираду, хотя, честно говоря, я влюбился в нее, не думая и не анализируя персональные качества. Иногда ты думаешь одно, но говоришь совсем другое, не желая при этом обмануть или схитрить. Просто так получается… Играй я себя, перспективного, успешного, холодного молодого человека, я бы так и сказал, это подходит образу, но в реальности все обстоит немного по‑иному… Я знал это, но в конфликтной ситуации, возникшей буквально из ниоткуда, сработал автоответчик.
Повисла очень неловкая пауза. Я не знал что говорить, она хотела что‑то сказать, но какая‑то неведомая сила останавливала ее.
Так, в тишине, мы дошли до ее дома, типовой постройки ПУ.
– Я – «солнечная», – выпалила она.
Ее глаза начали заполняться кристально чистыми слезами. Внутри меня что‑то треснуло.
– С чего это ты взяла?
– Ты помнишь симптомы?
Отторжение препарата комплексной поддержки иммунитета, постепенное ухудшение общего физического состояния, бледность, кашель, выпадение волос, отказ центральной нервной системы, смерть. Я знал наизусть весь ход течения болезни, как знал его любой житель ПУХ‑1. «Солнечная болезнь» была присуща только нашему, первому поколению. Старшие ею не болели. При первых симптомах необходимо было обратиться в Центральный Госпиталь, где больному назначали курс интенсивной терапии, после которого, по слухам, домой никто не возвращался. Говорят, что для прохождения лечения пациентов переводят в госпитали МАК, и во время транспортировки можно было вживую увидеть солнце. Поэтому болезнь и назвали «солнечной».
– Арима, я не могу пить ПКПИ, и у меня начался кашель с кровью.
– Я напишу в ЦУ, они пришлют врача.
– Ты меня вообще слушал сегодня?!!
Я второй раз за всю жизнь увидел человека в истерике. И оба раза это была Юта. Она плакала и била меня в грудь, все, что я мог, – только обнимать ее, пытаться прижать ее к себе как можно сильнее. Я не знал, что делать. Внутри меня что‑то раскололось на части. Я не хотел терять ее, я не хотел, чтобы с ней произошло то же, что и с Анджелой, но, с другой стороны, вдруг слухи были правдой, и если я сообщу врачу, то больше никогда ее не увижу… Нет, о чем я вообще думаю? Жизнь Юты намного важнее. Если есть шанс ее спасти, то пусть это стоит наших отношений, пусть это стоит моего счастья, пусть это стоит моей жизни, я просто обязан попробовать.
– Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!
– Юта, я что‑нибудь придумаю, все будет хорошо. – Вечная красивая ложь, в которую всегда хочется верить.
Я не помню, сколько мы так стояли. Основное освещение уже отключили.
– Арима, можешь мне кое‑что пообещать?
– Конечно, но что?
– Ты не расскажешь никому обо мне.
– Юта, я не хочу терять тебя, тебя могут спасти…
– В каком мире ты живешь?! Все, что они сделают, – заберут меня от тебя и оставят умирать! Пожалуйста, дай мне хотя бы последние свои дни побыть с тобой, прошу!
– Юта, если есть хотя бы малейший шанс на то, что ты будешь жить, пусть даже не со мной, я обязан попробовать сделать хоть что‑то.
– Я знала, что ты меня не любишь! Какой же ты жестокий…
Эти слова в этот момент что‑то задели, что‑то порвали, и из моих глаз, невидимо для нее, но ослепляя меня, закапали слезы.
* * *
– Юта, я обещаю, что сделаю все, чтобы спасти тебя, не прибегая при этом к помощи ЦУ, я никому не расскажу о твоей болезни.
– Спасибо…
