Земля Адриана

–Слушай, ты прости, что я занимаю твое время. Я просто подумал, что, если нас всех сейчас будут «трамбовать» на работе – проверки, инструктажи, смотры, то ты, как знакомый уже осуждённого, ты знаешь, к тебе может быть особое внимание.

–Это уже мои проблемы, тебя это не должно волновать. – ответил Арно.

– Я‑то, может быть, даже и «выиграл» от этого, отличился, если так можно сказать, но мне моя жена уже сказала дома, что в армии сейчас, похоже, не слишком безопасно. Что думаешь?

– Я со своей тоже разговаривал: она боится за меня, а я и не знаю, что думать. Наши говорили, что «это наш долг», что «профессия подразумевает трудности», но, я думаю, мы на той встрече с командирами были неискренними. В принципе, я разделяю твоё мнение, но мне не совсем понятно, для чего мы встретились, Антон. Что ты хотел?

– Я хотел узнать, есть ли у меня единомышленник. Я захотел об этом поговорить именно с тобой, потому‑что ты, ну, знаешь, «ключевая фигура», один из «ключевых фигур», ведь ты друг этого Адриана. Поэтому я и захотел спросить…

–Давай лучше пройдемся, что мы тут стоим…– перебил его Арно.

Они прошли ещё минут двадцать по улице, после чего договорились «в случае чего» ещё раз встретиться и поговорить. Когда они разошлись, Антон, оглядываясь на уходящего Арно, сказал сам себе:

–Если подружимся, тем лучше. Только этот немец, с ним как‑то сложно чувствовать себя наравне.

 

Когда эшелоны оказались на космодроме, большой корабль, напоминающий по форме небоскрёб, уже ожидал всех пассажиров.

Он имел привычные очертания старых цилиндрических и конусовых ракет и не выглядел изощрённо, как какие‑нибудь космические корабли будущего, так как обтекаемые цилиндрические и конусовые формы наиболее оптимальны при взлёте в атмосферу, которая оказывала минимальное сопротивление кораблю при данных формах.

После получасовых построений, смотров и указаний три эшелона осужденных, знающих китайский, английский и русский, вместе с конвоирами погрузились в корабль.

На пассажирском корабле, который предназначен не только для осуждённых законом, но и для исследователей Луны и Марса и военных, имелись, как в поезде или в самолёте, отделения «первого класса» и «эконом‑класса». В отделении эконом‑класса и находились очередные для осуждённых камеры, в которых им предстояло находиться около полугода, пока корабль будет лететь до Марса. Камерное отделение разделено на три сектора, и в каждом секторе находились отдельно друг от друга группы осужденных, различных по национальному, государственному и языковому признаку.

После получасовых инструктажей, проверок и наладок, когда всё стало почти готово, пилоты, уже сидевшие на своих местах, дали команду компьютеру о включении. Компьютер включился.

Вахтёр, стоявший рядом с пилотами, смотрел на свой электронный таймер. Когда прошло несколько минут, вахтёр внезапно дал команду пилотам на китайском:

– Всё, пора!

Пилоты повторили за вахтёром каждый:

– Всё, пора!

Компьютер обработал команду пилотов и подал сигналы на все инстанции. Электродвигатели зашумели; кроме них зашумела также станция‑аккумулятор, ядерной энергии которой и должно было хватить на несколько месяцев полёта.

Тем временем несколько офицеров и солдат в респираторах смотрели в бинокли, как корабль наполнил станцию газом и тронулся в воздух.

 

Корабль работал на ядерной энергии, которая по своему качеству не была слишком опасной, но и не позволяла никому находиться рядом без специальной защиты. Космодром был огорожен и охраняем в радиусе тридцати километров, и доступ к нему имели исключительно уполномоченные лица ‑военные, исследователи и осуждённые на несколько лет пребывания на Марсе. На территории космодрома регулярно, особенно после каждого вылета, проводились радиационные чистки; специалисты проводили дезинфекции и измеряли приборами уровень радиации.

Когда корабль взлетел, все, кто имел доступ к иллюминаторам, в том числе и заключённые, могли увидеть, как дальние панорамы китайских гор и облачного неба постепенно сменялись всё более тёмным чистым небом, и через полчаса корабль преодолел атмосферу и оказался в тёмном космическом пространстве.

Для заключённых, которые смотрели в иллюминаторы, их жизни и трудность их положения смягчились завораживающими видами космоса, и один осуждённый, русскоговорящий китаец, живший до этого в России на Дальнем Востоке и оказавшийся с Адрианом в одной камере, сказал ему:

– А знаешь, в чём здесь вся ирония?

– В чём? – спросил Адриан.

– В том, что, если бы мы не сделали то, что сделали, из‑за чего оказались здесь, на этом корабле и в этих клетках, то мы не смогли бы никогда увидеть эту удивительную и страшную красоту. – ответил китаец.

– И правда… ‑задумчиво ответил Адриан.

Все, кто могли, продолжали с трепетом смотреть на страшную тёмную бездну вокруг них, и многие стали думать об одном и том же. Многим стало легче и даже хорошо от того, что их жизни и тяжесть их положения показались им совершенно ничтожной мелочью перед этой темной, холодной и равнодушной космической бездной.

 

На следующий день Александер думал над своей новой статьёй.

В течение того промежутка времени, когда суд вынес вердикт Адриану, и вплоть до того дня, когда Адриан в составе с другими свежими преступниками улетел на Марс, Александер ничего не писал. Он много думал.

Он сам продолжал совершать ту ошибку, от которой предостерегал Адриана, то есть продолжал много думать и делал выводы.

Александер в течение этого времени был серьёзнее обычного, он находился в процессе «покаяния». Он ошибался, когда считал себя «закоренелым нигилистом» и скептиком, который останется таким до конца своих дней. Он думал, что в процессе интеллектуальной эволюции он достиг вершины, то есть стал крайне умным и уже неспособным меняться дальше. Он считал, что его скептицизм относительно многих вещей стал окончательным результатом его интеллектуальной деятельности, его развития в течение жизни. Теперь он понял, что эта эволюция ещё не окончена, и что он, оказывается, и не такой уж и сухой скептик, каким он себя считал.

Он хотел написать о своих выводах, поделиться своим «потоком сознания» насчёт его деятельности, жизни, сделать какие‑нибудь замечания о том, что он переосмыслил и понял, но не знал, как именно это оформить, в каком виде.

От своей супруги он словно отстранился, и она это почувствовала. Она спросила у него:

– Ты всё ещё о своём русском думаешь?

– Не только…‑ответил Александер.

– Я думаю, что он уже улетел. Ты сделал всё, что мог, тебе тоже самое тот немчик сказал…

Александер не обратил внимания на слово «немчик» (Арно понравился супруге Александера) и вообще не хотел разговаривать с супругой, он погрузился в себя.