Альтарика. Спящее сердце

– Больно.

– Да, – широко улыбнувшись, согласно кивнул я.

– Да, – скопировала она следом.

Ее старание заставило мое сердце Воли петь от счастья. Бережно обхватив маленькое красивое лицо ладонями, я склонился чуть ближе к ней.

– Ты умница, Лили. Если ты начнешь понимать меня, не будет счастья большего для моего сердца.

– Да. Больно, – вновь повторила она на аш‑дарском, обхватывая меня за кисти и убирая от своего лица, вызвав во мне легкое разочарование, а затем задала вопрос на своем: – Чтоэозначит?

– Что? – не понял я.

– Больно. Чтоэто?

– Что означает больно?

– Больно. Чтоэто?

Думаю, да. Она наверняка хочет знать значение этого слова. Другого предположения у меня всё равно нет, поэтому я, пытаясь объяснить, ощутимо щиплю себя за руку, даже не допуская мысли ущипнуть ее тоненькую кожу.

– Больно.

Она хмуро смотрит на меня, явно не совсем понимая. Плохо. Так мы не сдвинемся с места. Мне потребовалось долгое мгновение, чтобы решиться. Собравшись с духом, я потянулся и очень слабо ущипнул запястье Лили, стараясь не причинить ей большой боли, но чтобы она всё же поняла суть.

– Ай! – возмущенно обожгли меня блестящие зеленые глаза.

– Больно, – указал я на место щипка, а затем поморщившись, дабы усилить понимание, вновь сказал: – Больно.

Красивые глаза широко распахнулись, наполнившись озарением.

– Ах, больно. Поняла.

Улыбнувшись, я ободряюще кивнул. Это будет сложно. И долго. Но ради Лили, я готов потратить всё время своей жизни. Моя имилта получит всё что пожелает. Если она хочет выучить мой язык, она его выучит.

***

– Чтоэто? – в который раз спрашивает Лили, изображая пальцами ходьбу.

– Идти, – с готовностью отвечаю я на своем языке.

– Ити, – сильно смягчает она привычное слово.

– Идти, – углубляю я звук и замедляю повтор.

Лили сморщила свой ровный гладкий носик. Ей сложно воспроизводить язык аш‑даров. Оказывается, у нас слишком много горловых звуков, на которые я совершенно не обращал внимания до сегодняшнего дня. Лили непросто, но она старается.

Я хотел учить ее язык, однако моя имилта каждый раз отрицательно мотала головой, настаивая, чтобы мы говорили на аш‑дарском. Единственное, что мне удалось запомнить: «чтоэто» – когда нужно произнести какой‑либо предмет или действие, и «еще» – когда необходимо повторить, что она не расслышала или забыла.

Весь день Лили неутомимо заставляла меня наполнять ее память новыми словами. Однако она уставала. Ее внимание рассеивалось всё больше. Всё чаще она переспрашивала или просила напомнить то, что мы уже прошли.

Мое сердце Воли билось беспокойно. И я не знал, от близости Лили ли это происходит или от моего волнения за нее. Уже в полдень что‑то начало незримо меняться. Мне стало сложно концентрироваться на вопросах Лили. Мой взор больше следил за движением ее губ, красивой грудью, наполняющейся воздухом, взмахами тонких кистей и пальцами, заправляющими огненные пряди за белое ушко. Я хотел помочь Лили, правда. Однако сердце Воли будто издевалось надо мной. Оно колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на всю округу. Вибрация от мощных ударов шла по всему животу, и это сводило на нет мои попытки расслабить свой член.

Но, кажется, не только мне приходилось несладко. Состояние Лили тоже менялось. Всё началось с того, что она вдруг не повторила за мной слово, которое сама спросила. Ее взгляд задумчиво ползал по моему торсу, рукам и ногам. Тогда ей быстро удалось собраться. Однако после этого Лили всё чаще отвлекалась. Ее белая кожа на лице вдруг становилась приятного розоватого цвета, зеленые глаза странно блестели, и она время от времени к чему‑то прислушивалась, прижимая ладонь то к груди, то к низу живота, после чего непонимающе хмурилась.

В чем причина, я понял чуть позже. Мои ноздри вдруг уловили самый завораживающий аромат, на который всё тело отреагировало молниеносно. В этот же момент Лили сильно стиснула свои бедра, заерзав на камне. Мне пришлось призвать всю свою выдержку, чтобы не сорваться со своего, не задрать нижний край ее нелепой одежды и не раздвинуть гладкие ножки в поиске его источника. Наши женщины абсолютно спокойно относятся к нашим языкам. Но не Лили. Она другая. Я знал, что трепетная имилта испугается, если мой рот начнет ласкать ее влагалище. Член уже стал каменным и болезненно пульсировал, когда я думал о вкусе Лили и о том, что и там она может отличаться от привычных женщин.

Эти мысли настолько захватили всё мое воображение, что не представляю, что бы было, если бы имилта вдруг резко не подскочила и не указала в сторону сваленных в кучу синешкурых страйсов, убитых в ночи.

– Чтоэто? – спросила Лили, судорожно стягивая вниз край своей одежды.

– Страйсы, – севшим голосом ответил я, с трудом оторвав взгляд от полной груди и удивительно изогнутых боков моей имилты. – Они для Лили.

На розовом лице возникло искреннее удивление.

– Мне? – переспросила она на аш‑даре.

– Да.

Словно ей не стоялось на месте, Лили бросилась бегом к тушам.

– Чтоэто? – дернула она верхнего страйса за шерсть.

– Мех.

– Мех, – протянул тихий голосок.

Лили с восторгом погрузила в густые синие волоски пальцы.

– Ах… – воодушевленно выдохнула она, повернув на меня голову. – Лили дать?

– Тебе нужен мех? – уточнил я.

– Нужен? – повторила имилта, так как это слово мы еще не «трогали», а затем, постучав по боку страйса, обхватила себя за плечи. – Лили мех?

Чтобы удостовериться, я сел рядом на корточки и, изобразив, будто отрываю шкуру, поднимаю в воздух и накидываю на хрупкие плечи, спросил:

– Лили хочет мех?

– Да! – радостно воскликнула она, широко улыбнувшись и показав свои маленькие белые зубки, от чего всё мое тело призывно заныло. – Лили хочет мех!

– Лили получит всё, что захочет, – мягко пообещал я, осторожно убрав огненную прядку за крохотное ухо.