Аромагия. Книга 1
Уннер едва не плакала, а я хрипло рассмеялась, тут же закашлявшись. Казалось таким странным, что ко мне могут пригласить врача… Вот уж воистину хель без льда![1] Но у меня совершенно не было сил, чтобы идти в «Уртехюс» и искать нужные составы, а отправлять туда слуг бессмысленно.
Должно быть, я провалилась в сон, потому что следующим, что я осознала, было льющееся в горло горячее питье. Открыв глаза, я обнаружила Уннер, которая поила меня с ложки какой‑то подозрительной гадостью. На вкус пойло было мерзким, но я послушно проглотила все до капли, в своем сумеречном состоянии не слишком задумываясь, что именно пью. Мне ли не знать, что все полезное чаще всего оказывается противным или в лучшем случае безвкусным?
– Что это? – прокаркала я, стараясь не обращать внимания на противную горчинку на языке и собственный сиплый голос. Сон меня немного освежил, да и жар, похоже, спал.
– Лекарство! – очень содержательно объяснила Уннер, старательно тараща глаза.
Я только вздохнула.
– Какое именно? – От усилий, которые приходилось прилагать, чтобы внятно говорить, мое настроение также не улучшалось.
– Доктор Торольв прописал… – В звонком голосе Уннер дрожала опаска и твердая уверенность в своей правоте.
Живущий неподалеку доктор Торольв лечил простуду по моим рецептам, признавая, что официальная медицина способна лишь немного облегчить симптомы этого заболевания. Ко мне почтенный эскулап относился с искренним уважением.
– Уннер, я же сама составляла лекарства для доктора… – Я невольно закашлялась. В горле першило, глаза слезились… Да сколько можно?! Откашлявшись как следует, продолжила хрипло: – Мед, малина, настой солодки, инжир и немножко лимона… Но ты меня пичкаешь чем‑то совсем другим.
Спустя минут десять, когда я уже в шутку предположила, что Уннер намеревалась меня отравить, она наконец созналась. Правда, предварительно предупредив:
– Я… я же хотела как лучше!
В звенящем слезами голосе девушки было столько упрека, что в иное время я, несомненно, устыдилась бы. Теперь же, в таком дурном расположении духа, меня лишь слегка кольнуло чувство вины, уступив место любопытству.
– Меня Берглис научила… – продолжила горничная, потупив бесхитростные карие глаза. – У ее дядюшки была грудная жаба, так вот он только два раза выпил, и все прошло…
– Что – выпил? – уточнила я с нажимом, приподнимаясь на подушках. От любопытства у меня даже прорезался почти нормальный голос, правда, слишком низкий.
– Порошок мумии… – наконец выдала тайну Уннер, терзая белый передник, и зачастила: – Он от всего помогает, правда‑правда! Вот и вам ведь тоже, того… помогло! Я так испугалась…
Ее голос упал, из глаз часто закапали слезы. Уннер частенько норовила напичкать меня подозрительными лекарствами из ассортимента бродячих «лекарей». Перед подобными типчиками она оказывалась совершенно беззащитной, с покорностью загипнотизированной мышки отдавая скользким змеям от медицины последние гроши.
Ничего себе, панацея от всех болезней!
– Уф… – Обессилев, я откинулась на спинку кровати и поднесла руку ко рту.
Надо сказать, что мои препараты не всегда изготовлялись из приятных ингредиентов – чего стоила, к примеру, амбра – незаменимое для духов вещество, образующееся в пищеварительном тракте кашалота! Но такой гадости, как толченые кости тысячелетних мертвецов, я не использовала. На мгновение в моем горячечном воображении мелькнула картина, как я, обливаясь от усилий потом и шепча заклятия, пританцовываю у стола в «Уртехюсе», измельчая птичьи кости, отмеряя мышиную желчь и боги знают что еще – я не сильна в этой суеверной чуши… Я встряхнула головой, отбрасывая жуткое видение. Нет, не бывать мне настоящей ведьмой!
– Принеси чая и шоколада. Живо! – велела я, отдышавшись и сглатывая горькую тягучую слюну.
Горничная испуганной птицей выпорхнула за дверь, только застучали стремительные легкие шаги.
А я размышляла о невероятной в своей простоте разгадке таинственных замыслов господина Гюннара…
Вернулась Уннер удивительно быстро. С опущенными глазами и дрожащими губками она казалась воплощением оскорбленной невинности. Нечего пичкать меня всякой гадостью!
Я попыталась принюхаться и с досадой поморщилась, а затем совсем не изящно шмыгнула носом. Проклятый насморк! Я чувствовала себя слепым котенком без привычных подсказок обоняния. Не знаю, как люди умудряются пользоваться почти исключительно зрением и немного слухом!..
Следующий день тоже пришлось пролежать в постели. Ингольв даже принес мне цветы (представляю, как Палл, наш садовник, был недоволен набегом на его вотчину!) и чмокнул в щечку, как‑то виновато прося поскорее поправиться. Было ли тому причиной смущение, что накануне он не поверил в мою болезнь, или праздник действительно удался – во всех смыслах, – я выяснять не стала. Довольно и того, что обычно сардонический и резкий супруг в кои‑то веки выказал нежность. Подумалось даже, что госпожа Эйва не так уж не права, изображая слабое здоровье, но, поразмыслив, я сочла, что строить счастье на лжи – слишком малодушная идея…
Простуда предоставила мне уйму времени для размышлений. Глядя в окно, на тучи, сочащиеся холодным дождем, я крутила в голове свою догадку, а заодно выпытывала у горничной подробности о «целебном зелье».
В итоге я написала инспектору Сольбранду, попросив Уннер лично отнести письмо, – возможно, инспектор захочет ее опросить.
Девушка вернулась только спустя несколько часов. Все это время за мной ухаживала Сольвейг, не скрывающая своего недовольства этим обстоятельством. Она отчего‑то невзлюбила меня с самой первой встречи, два года назад, когда мы только переехали в Ингойю.
При молчаливом попустительстве свекра между мной и Сольвейг велась война. Боевые действия то выплескивались на поля сражений, то затихали, но не прекращались ни на минуту…
«Инспектор обещал все проверить и сообщить!» – шепнула мне Уннер, меняя компресс на лбу.
Я лишь кивнула, устало прикрыв глаза…
Наутро я вышла к общему столу, хотя еще чувствовала слабость. Безделье изрядно мне надоело, и я с нетерпением предвкушала побег в «Уртехюс».
Семейство встретило меня внимательно, оделив лучшими кусочками и гоняя прислугу разогревать мои любимые блюда. Притворная забота свекра и натужная – мужа пахла елейно и одновременно гнило, как жасмин, растущий возле скотного двора.
После двух дней почти полного отсутствия обоняния запахи ощущались особенно остро, до слез, как от лукового сока.
Я заставляла себя жевать и улыбаться, не участвуя в обсуждении вреда образования для женщин – любимейшей теме мужа и свекра.
Наконец Сигурд и Сольвейг споро убрали со стола грязные тарелки, и кухарка торжественно подала на стол десерт.
[1] «Хель без льда» – примерно соответствует нашему «сапожник без сапог».
