Athanasy: История болезни

Она достала из сумки ещё одну бутылку. Внутри медленно перекатывалась серебристо‑чёрная смола; она нехотя толкалась в стенки, словно иногда забывая, как быть жидкостью.

Я рефлекторно оглянулся на дверь, ведущую к лестнице. Как будто кланки только и ждут этого момента, чтобы ворваться на крышу и повязать нас обоих. Только поддерживать под руки в этот раз никого не будут.

– Бридж… Это же сома, – я понизил голос, сам не зная, зачем.

– И что? Отшлёпаешь меня? Или вызовешь кланков?

– Выглядит, как ферромагнитная жидкость. Как это вообще можно пить?

– Ну, мы ж не роботы, чтобы ферромагнит пить. Просто коллоидный раствор, суспензия… Чего‑то.

– Например, колонии микроорганизмов, – сказал я, покашляв. – Эта дрянь даже выглядит живой.

– Пиво – тоже колония микроорганизмов. Там спиртовые бродильщики… бродят.

Бридж протянула мне две бутылки – одну светло‑зелёную, другую неприятно и неестественно черную.

– На, держи. Смешиваешь и пьёшь. Только не переборщи, могут мозги заискрить. Особенно твои, ха‑ха.

– Да не буду я.

– Бери‑бери! Это подарок на день Финальной Сборки. Новое имя, новая жизнь. Ты взрослый, теперь тебе некого и нечего бояться.

Если я чему‑то и научился у сестры, так это тому, что не стоит спорить с пьяным человеком, который собрался тебе что‑то подарить. Обида будет смертельной.

Обе бутылки отправились под куртку. Зелёную я смогу выбросить в рециркулятор по пути домой. Чёрную… С чёрной разберусь как‑нибудь потом.

– Вот видишь! – сказала Бридж, торжествующе подняв палец. – Сами Машины Любви и Благодати ниспослали…

Снизу раздался резкий стук.

– Сколько можно бубнить! Я сейчас наряд вызову!

Всего лишь сосед.

Пока я успокаивал затрепетавшее сердце, Бридж успела сгрести пустые бутылки в сумку. Кажется, сегодня до своей квартиры она сможет добраться сама.

 

Внизу, на улицах, Город уже готовился ко сну. Чистое Небо на огромных экранах сменилось на успокаивающую тёмно‑синюю тьму; небо реальное помутнело, словно протухло – прозрачная зелень наполнилась коричневым ядом, чтобы к утру очиститься снова.

Прошёл ещё один день – успешно пройден; бездарно потрачен. Стыдно от того, что снова не хватило времени, снова я опоздал, чтобы начать жить. Легко и приятно потому, что можно перестать волноваться, – жизнь со всеми проблемами переносится на завтрашний день. На сегодня время для тревог закончилось.

Ажурные столбы фонарей, когда‑то давно отпечатанные коллегами моей сестры, отбрасывали причудливые тени. Между ними скользили тени редких прохожих. Отличное время для ещё одной прогулки; чем больше я пройду, тем легче будет заснуть. Кто‑то по вечерам считает бутылки, а кто‑то – шаги.

Я поёжился, вспомнив о мерзкой чёрной бутылке, спрятанной под курткой. Чем больше шагов, тем больше шансов нарваться на скучающий патруль.

В чём‑то одном Бридж ошибается. Либо во взрослой жизни гораздо больше причин для страха, чем ей кажется, либо я не такой уж и взрослый.

В обоих случаях это не так уж и важно. Люди выдали мне новое имя. Машины дадут новое место в Городе. Может быть, уже сегодня. Может быть, завтра.

 

Петер Эстергази

 

27 февраля

Сегодня мне исполняется тридцать семь, и я, как обычно, выпью три стакана палинки перед сном.

Весь день заходили, поздравляли… Под конец рабочего дня зашёл Франк. «Ваши разработки важнее всего, Петер, – сказал он. – AmHun работает по всем направлениям, но наше представляется мне самым перспективным. Не только из‑за моего непосредственного управления, но и благодаря Вам, профессор».

«Его непосредственного управления»… Трусливая наглость этого человека невыносима.

Странно, что Леонард зашёл сам. Вполне мог бы обойтись корпоративным письмом, написанным секретаршей.

Пошёл второй стакан. Уже тепло, но ещё не так спокойно. Голос, наверное, дрожит, – сложно сказать. Распознаватель речи наверняка не справляется. Надо будет перечитать с утра.

Сижу в некотором отдалении, чтобы она не заметила моего взгляда. Боковое зрение женщин лучше развито, но… Нет, я уверен. Если только она не отрастила глаза на затылке.

 

28 февраля

Плечи и спина, как всегда. Природа не создала нас для постоянной работы за столом. Болят ромбовидные мышцы, но это, конечно, иррадиация от ременной мышцы головы.

И что мне дают эти знания? Я не могу вскрыть и подрезать собственную шею. Это бессилие мучительно, но это всего лишь тень настоящего, мучающего меня бессилия.

Снова приходил Франк.

Был, конечно, совсем не такой приветливый, как вчера. Включил обратно свой режим спешки и недовольства. Спасибо, что сдерживался хотя бы в мой день рождения.

Рефрен всех его речей: уже доставили кошек, хорошо бы уже закончить первые программные образцы и распечатать их, чтобы начать тесты. «Распечатать», как же. Он думает, что это так же просто, как напечатать изомальтовый каркас для искусственного сердца или чёрт возьми, кружку!

Сердце нашей лаборатории – вычислительный комплекс для молекулярного моделирования. Результат многолетних разработок в областях супрамолекулярной химии, фотополимеризации наночастиц, биоинформатики.

Но любая достаточно развитая технология становится в глазах обывателя простым инструментом. Щёлкнул выключателем, напечатал партию молекулярных машин и пошёл собирать звонкую монету.

Инструментом или, того хуже, – магией. Вера в науку, только вслушайтесь в само слово: вера. Мне не нужна вера, мне нужно время, финансирование и лаборанты, у которых найдётся хотя бы по одному нейрону на двоих.

Я говорил, говорил Франку об этом. Говорил о том, что его давление совсем не помогает. О том, что после его «мотивирующих речей» мне приходится по десять минут сидеть и молча массировать виски.

Леонард тогда криво усмехнулся и ответил в духе, что да, дескать, он прекрасно понимает, как это всё действует. И даже то, как это действует конкретно на меня. Зато он точно уверен – если усердно напоминать о следующих этапах, то я не отвлекусь на сторонние задачи, не имеющие никакой ценности для AnHum.

Имел наглость намекнуть, что я гоняюсь за Нобелем. Как будто мне нужна какая‑то медаль! Он не понимает… Да и как ему понять?