Athanasy: История болезни
Сказал бы Франк это ребятам из отдела вычислительной биологии. Я слышал, что один из них адаптировал алгоритм Дуба‑Гиллеспи для генерации джазовых партитур.
Органические нейрокомпьютеры напевают импровизированные мелодии сами себе под нос в тёмных лабораториях… Вот уж у кого времени навалом. Как это приближает нас к прототипу замкнутой экосистемы?
28 февраля (вечер)
Сходил посмотреть на привезённых кошек. Самые разные: полосатые, словно из дворов моего детства, пушистые, вислоухие. Большинство нервничает. Она, как оказывается, как раз их принимала и обустраивала. Я зашёл, когда она их кормила. Так же деловито, как делала всё остальное.
Так же серьёзно и спокойно, словно мы были знакомы не меньше десяти лет, она обратилась ко мне.
И когда этот дневник превратился в записи глупого подростка…
Конечно же, она прочитала моё имя с бейджа. Петер Эстергази, главный конструктор молекулярных машин. Напыщенно и неточно. Мы тут все… конструкторы красного цвета.
«Петер…» – обратилась она ко мне, – это какая‑то новая фишка, проводить опыты на кошках, а не на крысах?»
Я объяснил ей, что кошки дешевле обезьян, выносливее крыс и приятнее свиней. Как вам такая научная категория: «приятнее»? Биология свиней настолько близка к человеческой, что выглядит божьей насмешкой. Но начальству свиньи кажутся омерзительными.
Кажется, свиньям нужна хорошая пиар‑кампания.
Она спросила, не жалко ли мне котов. Конечно, жаль. Мне всех существ жаль. Начиная с тех, кого я вдыхаю каждую секунду. Или давлю каждым своим шагом.
Но ответить так смело я ей не смог. Трус, просто трус.
«Это вынужденно, – ответил я. – AmHun, как и все остальные, заполняет кучу бумаг, оправдывая каждый проведённый эксперимент. Там обычно указывается потенциальная польза для людей… для всего человечества, но и для животных тоже, кстати. Которую можно получить, зарезав небольшое количество кошек. К тому же, эти конкретные кошки, скорее всего, даже останутся жить».
«И хорошая у них будет жизнь?» – спросила она.
Ответил: «Какая уж есть. Нормальная кошачья, я полагаю».
Так же спокойно, словно речь шла о цвете волос, она спросила о моём лице. Если это не секрет, конечно.
Привычные ответы, хоть визитку печатай: «Нет, не секрет. Да, с детства. Это называется нейрофиброматоз».
«Не задалось Вам, док», – просто сказала она.
Так же просто, как всё остальное.
Без опостылевшего сострадания, без всей этой осторожности, проступающей в голосе, во взгляде – словно ты весь одна сплошная мозоль, вокруг которой надо ходить как можно аккуратней. Действительно, куда лучше так – не задалось.
Разглядел её бэйдж. Ким. Так и не решился спросить: Кимберли, Кимвэл или что‑то более экзотическое. Или даже просто, как взмах рукой, – Ким. Ничего лишнего.
1 марта
Снова Франк. Снова торопит. На этот раз в более аккуратных выражениях. Добрый и злой начальник проекта в одном лице. Качает на качелях, расшатывает мою уверенность, как зуб в лунке. Наверняка и тренинги такие существуют.
Тоже постарался отвечать максимально корректно. Будет. Скоро. Работаем.
Кавиани
Глава 2
Не то Министерство
…мы здесь, совсем рядом. Приложи ухо к стене поплотнее, и ты услышишь наши голоса. Постучи в твёрдую поверхность, и ты услышишь стук в ответ.
Плотно упакованы в тесном пространстве – так плотно, что спрессованы кости. Выдох одного тела – это вдох другого. Стук одного сердца входит в ритм многих сердец. Мысли одного разума – это мысли всех нас.
Ты никогда не был одинок. Ты никогда не будешь одинок.
Хочешь ты этого или нет, но мы всегда рядом. По ту сторону тонкой плёнки бетона. Под жалкой кучкой хлама и мусора, лежащего на туго натянутой паутинке стали, – паутинке, которая вот‑вот лопнет.
Когда‑нибудь стены рухнут. И за ними‑и…
…и‑и‑и…
И‑И‑И!
Визг будильника высверлил в черепе сквозную дыру.
Вчера, перед сном, я нетрезво приказал Бомануару разбудить меня через семь часов. Тогда это казалось хорошей идеей.
По злой иронии эта идея действительно оказалась хорошей. Липкое от пота тело осознало, что больше я спать не собираюсь, и облегчённо распустило узел мышц, сведённый вокруг сердца. Больше никаких кошмаров о стенах из плоти, говорящих со мной, – по крайней мере, на ближайшие восемнадцать часов. Спасительный крик будильника прогнал вымышленных чудовищ, а единственный голос из стены, которому тут позволено существовать, – это голос Бомануара, моего робо‑консьержа.
– Зафиксировано окончание мелатонинового пика в циркадном цикле. Увеличиваю интенсивность сине‑зелёного освещения.
Его привычно вежливые слова сегодня казались оскорбительно равнодушными. И злонамеренно громкими.
Рано или поздно придётся открыть глаза. Чем раньше начнёшь день, тем раньше его закончишь.
Всё тот же серый потолок – решётка вентиляции вносит приятное разнообразие. Всё те же светло‑зелёные стены. Я не могу дотянуться рукой до противоположной стены – непозволительная роскошь для гражданина, едва получившего взрослое имя. Наверняка сестра подсуетилась.
Всё тот же круглый проём окна. Зрачок огромного глаза, жерло гигантской пушки, горловина сосуда, в котором меня заточили.
Да я сам живу в бутылке. А ещё на сестру ругаюсь.
– Доброе утро, господин Кавиани.
