Бей в сердце

Минотавр не стал лезть на валуны, а перепрыгнул полуметровое препятствие и приземлился прямо среди врагов. Всего за валунами защищались пятеро бойцов, ещё трое были убиты. Пётр, а это был он, это его позывной был «Минотавр», присел и дал очередь, разорвавшую в клочья бойца, не успевшего отреагировать на угрозу, внезапно очутившуюся у него за спиной, потом засадил раскалённый ствол в глаз первому оказавшемуся ближе стрелку и получил сапёрной лопаткой под рёбра. Не обращая внимание на ранение, Пётр круговым движением огненного меча срубил голову тому, кто исхитрился его ударить, и, продолжив орудовать мечом, зарубил оставшихся двух наёмников. Ещё кровь не престала дымиться на клинке, ещё Пётр стоял, опустив голову и меч, наблюдая дело своих рук, как железо царапнуло камень и хлопнул подствольный гранатомёт. Глинко, спустившись с горы, опоздал, но сумел отомстить за павших братьев. Пока остальные наёмники отжимали боевиков обратно в лес, он разобрался с Минотавром.

Граната угодила Петру в живот, раскрыв его тюльпаном, и отбросив тело на валуны, но и такое, для любого другого смертельное ранение, его не остановило. Практически располовиненный Пётр старался подняться, опираясь на меч. Ян, переведя прицел на голову, два раза нажал на спусковой крючок – две коротких очереди разнесли голову на красные хлопья, превратив во взвесь красного тумана, медленно осевшего каплями рубиновой росы на камни.

Бой гремел ещё четверть часа, боевики картеля из ячейки Ла Ресистенция, отправившиеся за артефактом, были выкошены под корень, но и чэвэкашники понесли значительные, невосполнимые в условиях джунглей, потери. Из двадцати восьми в строю оставалось всего двенадцать, из которых шестеро раненых, двое – тяжело.

Глинко, заинтересовавшись необыкновенной живучестью Минотавра, не преминул полюбопытствовать, осмотрел его труп. И у него глаза на лоб полезли, когда он понял, кто лежал у его ног. В каше внутренностей то тут, то там торчали какие‑то замысловатые железки, в прозрачных изогнутых восьмёрками сосудах до сих пор кипели какие‑то разноцветные жидкости, золотые гофрированные трубки вели к грозди керамических шариков, выпирающих в брюшную полость из грудной клетки; полупрозрачные, кожистые курдючки продолжали сокращаться, дышать – и всё это вместе тикало, бурлило кровавыми пузырьками. Ну а голова – то, что от неё осталось – вообще представляла собой нечто из фантастического фильма про будущее. Верхняя часть черепа отсутствовала, мозг выстрелы Яна распылили, а на нижней челюсти, на языке лежало что‑то вроде повреждённого большого процессора, треснувшего по всей плоскости, и дымящие осколки электронной схемы.

Когда учёные спустились с холма, Глинко попросил профессора дать оценку трупу Минотавра.

– М‑да. Что‑то страшненькое. Небывалое.

– Ну так что это? Протезы?

– Да, для протезов слишком сложно. Если бы я верил в чудеса, то я бы сказал, что мы имеем дело с кибернетическим организмом, гибридом между живым человеком и компьютеризированной машиной. Но я в сказки не верю. Мы такое делать не умеем.

– Вы имеете в виду – люди не умеют?

– Да, конечно, люди. Кто же ещё? Не инопланетяне же. – Шаманов посмотрел на Глинко и добавил: – Надеюсь, в них‑то вы не верите.

– Признаться, закралась мысль.

– Хотя я вас понимаю.

– И что, это двигалось?

– Ещё как. И не просто двигалось, она скакало, как безумное, по полю боя и убивало. А вот видите меч?

– Да. А с ним‑то что не так? Понимаю, необычно, конечно, в условиях современного огневого противостояния, но вполне может быть прихотью.

– Прихотью… Угу. Профессор, пока был жив его хозяин, он горел.

– Что значит – горел?

– Пылал. Клинок окутывало настоящее пламя, о чём, кстати, говорят и останки моих людей, зарубленных этим Минотавром. Края ран обожжены – и обожжены сильно.

– Простите, кем?

– Это его так называли мексиканцы: «Минотауро», – по‑нашему это Минотавр.

– Ясно. Ну и что же меч? Говорите, прямо‑таки пылал?

– Да.

Шаманов, предварительно стерев кровь с рукоятки, взял в руки меч. Меч оказался удивительно лёгким, судя по виду, должен был весить килограмма 3–4, а весил вполовину. Профессор повертел его в руках, понажимал на рукоятку, зачем‑то понюхал лезвие и объявил:

– Пожалуй, мы возьмём его с собой.

– Не возражаю.

Отряду варангов, тому, что от него осталось, предстояла долгая, тяжёлая дорога обратно на побережье. Там, в море, их ждала подводная лодка, отдых и квалифицированная медицинская помощь.

 

Глава 5

 

Женя Абель третью ночь подряд не мог спокойно спать: посередине ночи он с тяжким стоном пробуждался, шёл на кухню, открывал окно, садился на табуретку и до самого восхода сидел, курил, смотрел в сентябрь. Хорошо, что погода стояла почти летняя, а то так и простудиться недолго. Женя был всегда болезненным мальчиком, любое переохлаждение в детстве могло привести к воспалению лёгких. К третьему курсу московского универа, где он учился на экономиста, он перестал быть таким восприимчивым к переменам погоды, но всё равно, по старой памяти, выходя на улицу, укутывался так, словно и летом ожидал неожиданной бури. То, что он сидел у открытого окошка третью ночь напролёт, говорило о том, что в его жизни появилось что‑то намного более важнее его здоровья, да и всего остального, например, его жизни.

Сны реалистичней самой жизни мучили Абеля. В первую ночь он увидел тёмный город, подсвеченный оранжевыми всполохами пожаров, лишённый привычного электрического освещения, улицы которого пульсировали, как артерии, чёрной кровью людей, прущих толпами во все стороны сразу, а на площадях и некоторых перекрёстах сгущались тромбы, и от них шёл будто бы пар – чёрный пар. Состояние гнетущего ужаса мешало ему сосредоточиться, ему хотелось убежать, спрятаться, закрыть глаза, но он не мог – его как бы и не было, он, как призрак, витал где‑то сверху. Женя ни за что бы сам не догадался о сути происходящего, о его возможном символизме, если бы в сознание у него что‑то не щёлкало, складывая кубики букв в слова: «Чистка, погром, судная ночь, резня», – и потом снова: «Резня, судная ночь, погром, чистка», – «Чистка!»