Целитель для воина
…Летающий автомобиль дарвиец вел филигранно. Еще и на меня успевал поглядывать время от времени. Очень красноречиво, с затаенным ожиданием. Было видно – он не просто хочет нас проводить… У Фета есть и дополнительные планы.
Ближе к концу путешествия, я уточнила:
– А откуда вы знаете где я живу?
– Выяснил. А, что, было нельзя?
Дарвиец обезоруживающе улыбнулся. Вообще мне нравились его оптимизм и улыбка, которая часто мелькала на губах. Фет очень не походил на мое прежнее представление о суровых воинах‑берсерках с Винсерты, которые супятся и хмурятся без особого повода.
Возле нужного дома Фет «бросил якорь». Припарковал наше летучее средство передвижения. И помог нам выбраться из него на желтую брусчатку. Заборов тут совсем не предусматривалось. Но они и не требовались обитателям базы. Садоводством местные не занимались, участки схематично делились длинными частоколами высаженных на границах хвойных деревьев.
Шальтра быстро юркнула в дом, оставив нас с Фетом наедине.
– До свидания, – смущенно произнесла я, уж больно он смотрел на меня со значением. Словно, в самом деле, на что‑то серьезно рассчитывал. Да и глаза дарвийца – зеленые‑зеленые, почему‑то заставляли меня чуть тушеваться.
– Надеюсь на скорую встречу, Лена. Пускай даже и на опасном задании. И если что, я всегда вас прикрою… В любой ситуации закрою собой…
Последнее звучало практически как клятва. Я всматривалась в его суровое, мужественное лицо, с которого бесследно стерлась привычная задорная улыбка. Фет выглядел очень серьезным сейчас, и красивым. Эдакий концентрат мужественности и благородства, он излучал ту самую спокойную силу, которая так притягивает женщин в мужчинах.
Я даже немного терялась, волновалась…
Сердце стучало, сосало под ложечкой, странное, чуть щекотное томление разливалось внутри…
Дарвиец вдруг осторожно взял под локоть, чтобы притянуть, заставить придвинуться. Между нами сейчас буквально искрило. Одно легкое касание – и хмельной жар рванул от места, где лежали руки дарвийца дальше, по всему моему телу, ударил в голову будоражащим весельем…
Я замерла, на секунду остекленела от того – насколько сильными оказались ощущения. Обычное касание – и вот мы оба теряемся, улыбаемся и хмуримся, пытаемся что‑то сказать, но не можем выдавить из себя ни звука… А горячечные взгляды, припухшие губы и напряженные тела говорят за нас сами…
Боже! Это было… как удар лезвием: резко, сильно и… неизбежно. Ни один из нас не мог противостоять этому, не мог ничего предпринять против.
Касание сработало будто капкан. Неверный шаг, пальцы Фета на моем локте – и все, ловушка резко захлопнулась. Из нее нет выхода и пути назад тоже нет.
Время замедляется, тормозит, останавливается…
Стоп. Все. Времени больше нет…
…И я невольно подчиняюсь жесту мужчины: легкому, ненавязчивому притягиванию поближе. Делаю шаг, еще шаг и просто проваливаюсь в нашу близость, в ощущения, что она порождает.
Наши тела практически соприкасаются. Но я ощущаю это как настоящее, сильное и полное соединение…
Он тоже. Вдруг перестает втягивать воздух, а потом делает сразу и быстро несколько натужных, неровных вдохов.
Я смаргиваю и наблюдаю, как дарвиец наклоняется, чтобы поцеловать.
Его губы становятся эпицентром моей Вселенной и моим личным фокусом. Слишком яркие сейчас, вызывающе приоткрытые, и почему‑то я точно знаю, что мягкие…
Соберись, Лена! Либо газуй, либо жми на тормоза что есть мочи! Еще немного – и выбора уже не останется!
Эта мысль вырвала меня из эйфории, в которую ввергла наша близость с Фетом.
Я собралась с духом, выскользнула и метнулась в дом, не оглядываясь.
Так спасаются от маньяка‑преследователя, от стремительно растущего за спиной пламени, от обрушения здания невдалеке… Вперед, главное подальше отсюда.
Наконец, нас с Фетом разделили сразу две двери.
Домовая: прочная, и решающая. Он – там, за порогом, я – здесь, внутри.
И дверь в парадную, после которой чувствуешь себя уже совсем дома…
…Дыхание ни в какую не восстанавливалось. Я прислонилась спиной ко второй двери и будто ощущала как на ней лежит жаркая ладонь Фета. Мы не могли касаться друг друга больше и дольше, но я продолжала воспринимать его близость…
Не вышло сбежать от нее окончательно… Она жила где‑то во мне, внутри…
Нет! Рано, слишком рано для поцелуя. И, уж тем более, для всего, что потом…
Еще пока совершенно не время!
Он нравился мне, смущал, будоражил. Но все равно… Нам надо познакомиться получше.
А мне… мне обязательно вспомнить прошлое. Кто знает, что там скрывается, что меня ждет. Какие события, вещи или существа остались за завесой моей амнезии… Нельзя, нельзя начинать новые отношения, если не знаешь, чем закончились предыдущие.
…В последнее время я все чаще прокручивала в голове все, что помнила до момента, когда проснулась в медицинской капсуле в этой Вселенной.
Я знала свое имя и что жила на Земле, в России.
Помнила маму: ее теплые руки, родинку на подбородке и всегда лучистые светлые глаза.
Урывками школу: закадычных подружек, заядлых соперниц и усталых учителей. Помнила, как делила популярность в классе с мажоркой – тоже, кстати, Еленой.
У нее были каштановые, шелковистые, всегда уложенные в парикмахерской волосы, худые коленки и острый, чуть вздернутый нос. А еще лучшие, дорогущие шмотки, которым завидовали все, кроме меня. Потому что школьные красавцы бегали за мной – «пацанкой» в старых отцовских джинсах, перешитых мамой и мешковатом, видавшем лучшие времена свитере. С чуть небрежной косой, гордым нравом и взбалмошным характером лидера…
…Почему‑то очень ярко и живо вспоминалось, как я пришла один раз в школу, распустив волосы: только что вымытые, волнистые, густые… И мальчишки буквально сворачивали шеи, а мажорка Елена плакала в туалете…
А вот дальше… дальше был белый холст с редкими пестрыми и не связанными друг с другом картинками.
Осколками эмоций и воспоминаний, которые то резали сердце, то ввергали в усталое, растерянное уныние, а то заставляли ощутить это щемящее, неповторимое тепло…
…Вот я бреду по коридору больницы… Хватаюсь за стены, пошатываюсь, оступаюсь… Впереди – пожилая уборщица.
– Ну, что, милая, попрощалась?
Молчу, не в силах сказать это «да».
