Цесаревич Вася
– Все террористы в Англии.
– Мне бы вашу убеждённость, – Дзержинский грустно и устало улыбнулся. – Но вот вроде бы твой оппонент прибыл?
– До назначенного времени ещё шесть минут, так что опоздания нет.
– И это плохо.
– Почему, Феликс Эдмундович?
– Да потому что не нравится мне эта затея с дуэлью, Василий. Чувствую какую‑то опасность, но понять не могу, откуда она придёт и к кому. Старый стал, наверное.
– Ну какой же вы старый? Я бы вам больше пятидесяти не дал.
– И не нужно, – коротко рассмеялся Феликс Эдмундович. – У нас после двадцати пяти лет уже вечная каторга, так что… Ну всё, идите к распорядителю на инструктаж, а то ваши секунданты его сейчас побьют.
И правда, распорядитель дуэли министр двора Вячеслав Михайлович Скрябин едва отражал напор наседавших на него Столыпина и Бонч‑Бруевича с помощью толстой книги в кожаном переплёте с золотым тиснением. Не в том смысле, что отмахивался ей, вовсе нет. Он тыкал пальцем в раскрытый фолиант, явно стараясь убедить Михаила Дмитриевича и Петра Аркадьевича в своей правоте. Или не в своей, а тех господ в партикулярном, что стояли поодаль с невозмутимым видом.
Вася заинтересовался и прислушался, но из‑за шума на стадионе до него долетали лишь обрывки фраз:
– …мать её! И вообще, какого чёрта…
– …параграф семьдесят восемь, пункт одиннадцатый предусматривает…
– …да я (тут неразборчиво) её видел!
– …и не запрещает замену, если…
– …насмешка над здравым смыслом, Вячеслав Михайлович, и потому…
– …имеет силу закона, и никто не вправе…
Тут Столыпин обратил внимание на греющего уши Красного и сам к нему подошёл. Генерал Бонч‑Бруевич оглянулся и заговорил тише. А Пётр Аркадьевич тяжело вздохнул:
– Так что, Василий, свинью нам подложили.
– Какую свинью?
– Старую, больную и очкастую, – но, увидев непонимание, пояснил: – Бронштейны выставили замену, что правилами не возбраняется, но какую замену! Старушку в очках!
Стреляться со старушками Василию не довелось ни в этом мире, ни в мире капитана Родионова. Как‑то всё больше мирные бабушки попадались.
– Как же не возбраняется, Пётр Аркадьевич? Это дуэль несовершеннолетних.
– Потому она будет без защиты.
– А если я её убью?
Столыпин опять вздохнул:
– Вот это хуже всего, потом не отмоешься от позора.
– А в воздух стрелять?
– Да тоже ничего хорошего. Сам факт выхода с оружием против женщины ляжет пятном на репутацию. Представляете, Василий, вы в полной защите, а она…
– Я тоже могу без защиты.
– А вот это как раз правилами запрещено.
– И что делать? – Василий задумчиво почесал кончик носа. – Пётр Аркадьевич, а если я тоже выставлю замену?
– Как сторона, допустившая оскорбление действием, вы не можете это сделать.
Вася задумался, но нужные мысли в голову не приходили. Конечно, был вариант с раскрытием инкогнито, и тогда дуэль автоматически отменялась – если наследнику графа Бронштейна с некоторыми оговорками ещё можно стреляться с цесаревичем, то любые заместители рылом не вышли. Но этот вариант означал окончание вольной жизни и разрушение каких‑то планов отца. Ведь не просто так император не стал возражать против поединка? Хотя мог бы и предупредить…
– Пётр Аркадьевич, а что будет, если я принесу извинения?
Лицо Столыпина сначала исказилось в брезгливой гримасе, а потом закаменело:
– В этом случае, господин Красный, я буду вынужден рекомендовать своей внучке сделать вид, будто она с вами не знакома. Думаю, Михаил Дмитриевич поступит точно так же. А что до извинений, то их обязательно примут.
– И не смогут отказаться? – Красный предпочёл не услышать первые два предложения.
– Не смогут, потому что это записано в правилах и высочайше утверждено.
– Спасибо, Пётр Аркадьевич, вы мне очень помогли, – Василий поклонился Столыпину и направился к распорядителю дуэли, который успешно противостоял напору генерала Бонч‑Бруевича. – Михаил Дмитриевич, Вячеслав Михайлович, у меня есть заявление.
– Потом, – отмахнулся генерал. – Сейчас я объясню господину Скрябину всю его неправоту, и тогда…
– Спасибо, но уже не нужно.
– Что не нужно?
– Обсуждать правомерность замены уже не нужно, Михаил Дмитриевич. Я хотел бы принести извинения своему противнику.
На лице Бонч‑Бруевича отразились те же самые чувства, что и у Столыпина минутой ранее, разве что комментарии не последовали. А Вячеслав Михайлович вздохнул с облегчением и захлопнул фолиант со сводом дуэльных правил.
– Я вас понял, господин Красный! Сейчас всё организуем.
Неизвестно, кто проектировал и строил стадион на Каменном острове, но акустика на нём вряд ли уступала Большому театру, где не довелось побывать ни Василию Красному, ни капитану Родионову. Память что‑то подсказывала об усилителях звука инженеров Термена и Лосева, но и без магии здесь явно не обошлось. Голос Вячеслава Михайловича Скрябина был слышен даже на самых дальних трибунах:
– Дамы и господа! Спешу сообщить вам, что, к всеобщей радости, сегодняшнее кровопролитие отменяется! Один их участников дуэли выразил готовность принести извинения!
Василий стоял чуть ли не в центре стадиона и кожей чувствовал направленные на него взгляды. Кто‑то смотрел с сочувствием, кто‑то с брезгливым разочарованием, а кто‑то с недоумением. А в глазах Яши Бронштейна ярко светилось торжество. Его тоже вызвали на центр стадиона, как главного виновника торжества, а рядом с ним кривила губы в усмешке его заместительница – сухая старушка неопределённых лет в роговых очках с толстыми линзами.
Вячеслав Михайлович показал на стол, где лежали приготовленные пистолеты ТТ:
– Это оружие сегодня не выстрелит, господа! Оно промолчит благодаря похвальному благоразумию и миролюбию, проявленным перед лицом Его Императорского Величества!
Вася скосил глаза в сторону императорской ложи – Иосиф Первый невозмутимо курил трубку и не проявлял эмоций. Если он и испытывал разочарование от поступка сына, внешне это не было заметно.
Тем временем Скрябин продолжил:
