Цвет вечности
Обчистив тарелку, Мидори приземляется и позволяет Джанни надеть на себя поводок. Лазари выходят из дома, приветствуют гостей, помогают отнести вещи итальянцев в дом, и мы все направляемся на прогулку вокруг озера. В последний момент к нам присоединяется Кинли, стрелой слетая с моего балкона.
Мы идем по тропинке. Сначала она вьется вдоль берега Червоного, а после уходит на несколько метров в сторону – под кроны лиственных осиновых деревьев. Джанни держит в левой руке поводок, в правой – ладонь жены, будто им по пятнадцать лет и они переживают радость первой любви. Я шагаю рядом, а впереди – Соня и Клим. Периодически над нашими головами пролетает Кинли, наматывая круги. Мидори спокойно ступает по мягкой траве, не взлетая.
Мы медленно направляемся в сторону «Новой жизни», огибая обширный водоем. Но до поселка еще далеко.
По пути я разговариваю с Джанни. У него накопилось много вопросов по поводу животных, интерес вызывает и то, как приручаются драконы: ведь он слышал, как это происходит само по себе, но ему любопытно, каким образом мы добиваемся подобного результата.
– Стать разводчиком не так легко, как кажется, – говорю я. – Это даже не про бизнес. У тебя не получится, если не будешь искренним, не будешь отдавать драконам свои эмоции, время, сердце и душу – тогда они не доверятся тебе, не проникнутся тобой, у вас не появится связь. А в лице тебя они видят людей в принципе – человечество в целом. В итоге – в приручении все начинается именно с тебя. Вольер становится для питомца первым домом: местом, которое он может считать своим и чувствовать себя свободным, но желанным и в безопасности. И, если ты станешь ему другом, – все получится. Тогда он перестанет бояться человека – одного единственного – тебя, а потом и остальных. Можно сколько угодно любить животных, но выстраивать с ними отношения – удастся не каждому. Нужен особый стиль жизни. Папа освоил это искусство самостоятельно, приручив своего первого дракона за несколько лет в подростковом возрасте, позже научил маму, у нее быстро стало хорошо получаться. Я же приноравливалась поневоле – как дочь своих родителей.
Лесная дорога отдалила нас от озера и завела в чащу. За осинами виднелись крыши коттеджей. Мы очутились на перекрестке. Джанни снял Мидори с поводка, послушная девочка взлетела и села на плечо Джозефине. Та принялась что‑то лепетать на итальянском языке, захлебываясь от восхищения.
Мидори поластилась, прильнув мордочкой к щеке женщины. Джозефина резко замолчала, я заметила, как ее глаза увлажнились от сентиментальных слез.
Я порадовалась, что Мидори попала в такую семью.
Мы стояли на перекрестке лесных тропинок и ждали.
Я продолжала:
– Знаете, главное как раз то, что драконы не должны выполнять команды. Они чувствуют человека. С ними нужно общаться. На языке тела и выражением лица. Голосом. Они улавливают интонацию. Они – слишком настроенные на человека существа. Синхронизированные с нашим настроением. Но не все умеют приручать драконов… как делаем мы… профессиональные разводчики. За столь короткие сроки естественный процесс приручения невозможен. В повседневной жизни он происходит невольно и неспешно – они прилетают во двор, а ты особо ничего и не предпринимаешь. Они воруют еду через открытое окно, утаскивают в лес яйца из курятников или отбирают завтрак у домашних животных.
А затем дракон понимает, что ты не кричишь на него, и лет через десять‑пятнадцать становится твоим. Не спрашивая. Верит тебе, а ты не можешь его выгнать. А корми их целенаправленно – и они будут приходить, присматриваться, но быстро возвращаться в лес. Со временем дракон начнет подступаться ближе, привыкнет и подружится – и уже не улетит. И превратится в питомца. Однако мы приручаем драконов за три года. Просто ими нужно заниматься.
Вдалеке из‑за деревьев я услышала голоса. Они принадлежали Андрею, Веронике и Илье. Мы договорились встретиться с ребятами. Через мгновение они втроем появились на повороте и направились к нам. Я познакомила гостей со своими друзьями, и мы двинулись еще дальше от берега. Мы миновали полосу лесного массива по практически заросшей стежке, едва ли заметной вооруженным глазом, но хорошо знакомой нам, проведшим здесь детство, и двинулись к Ореховке – излюбленному озеру фоков. К их дому.
Выбравшись из осиновой рощи, мы оказались на пустыре – широком поле с зеленой травой, кое‑где выжженной жарким солнцем и цветущей маленькими полевыми бутонами.
После пустыря дорога проходила вдоль старого кладбища, но внезапно Джанни меня остановил. Он замер, упершись руками в бока и устремив взгляд на высокий деревянный крест в начале погоста, увешанный красными, оранжевыми, голубыми, салатовыми, желтыми и фиолетовыми длинными лентами, развивающимися на ветру. Затем извлек из чехла, покоящегося на плече, фотоаппарат и сделал пару снимков. И попросил сводить его туда.
Я успела увидеть, что Илья и Вероника недоуменно переглянулись. У Клима загорелись глаза, как и у Джанни, а Андрею было также интересно, ведь в городе точно нет подобных кладбищ и вряд ли он был прежде в такой глуши, где на них можно наткнуться.
А что до меня, я понимала: Джанни заинтригован, поскольку набрел на то, что может послужить материалом для лекций.
Старинное кладбище оказалось не огорожено, могилок виднелось немного. Они располагались сразу за украшенным лентами крестом, и не каждая была облагорожена: заросшие, они словно прятались в высокой траве.
Единицы из них были убраны не забывающими своих предков родственниками. Но на каждом холмике лежало обрубленное деревянное полено.
Нарубы.
– Почему? – спросил Джанни.
Никто не помнит, не знает, люди не задумываются, зачем делают это – кладут дубовые колоды на могилы.
И я не понимала, что толком ответить. Но рядом находился Клим. Наш умный веснушчатый друг, страстно изучающий историю и прошедший по конкурсу в университет на кафедру мифологии. Поэтому‑то у него и загорелись глаза: он будто ждал, когда любопытный итальянец что‑то подобное спросит.
– Обычаи староверов, – ответил Клим. – Сейчас мы не видим тут ничего особенного и не придаем значения, но они верили, что дубовая колода не позволит покойнику подняться из могилы. Наши предки верили в упырей[1] и тех, кого называют «костомахи»[2].
Джанни удовлетворенно кивнул. Брови на переносице были плотно сдвинуты. Джозефина суетливо достала из его чехла блокнот и пыталась вслушаться в то, что говорили, и записывать, возможно, она действительно, как и сказал Джанни, неплохо понимала нашу речь.
[1] В славянской мифологии – неупокоенный мертвец; вампир, который ночами восстает из могилы, чтобы пить кровь живых людей.
[2] Персонаж белорусского фольклора. Сгнивший до костей покойник; скелет, поднимающийся из места погребения, подобно упырю.
