Джонни Нэппер и Мир Снов

«Спать… как хочется спать, – вяло ворочались мысли в его голове. – Но надо идти». Держась руками за дерево, он помог себе встать, стряхнул со штанов прилипшие хвойные иголки и, взвалив на плечи рюкзак с палаткой, двинулся по направлению к горному пику. На вершине горы Шелест без труда нашел заросли карликового папоротника и аккуратно срезал свесившийся до самой земли одинокий пятнистый лист. Согревшись возле разведенного костра, высушил добытый лист, растер в пыль и ссыпал во флягу с приготовленным обрядным зельем. Хорошенько взболтав, шаман снял крышку и осторожно понюхал получившуюся жидкость – в нос ударил резкий запах, от которого начали слезиться глаза. Мята, добавленная по совету деда в состав напитка, не спасала: зелье противно пахло горечью коры и гнилью слежавшихся листьев. Шамана непроизвольно передернуло.

Вершина горы оказалась достаточно просторной: здесь можно было разместить не только миниатюрную палатку, но и, при желании, небольшой дом с маленьким садом. Древние цивилизации использовали это место для церемониальных жертвоприношений своим богам, обильно поливая каменный пик кровью убитых животных и напитывая местный воздух надеждами на теплую зиму и дождливое лето.

Откуда‑то издалека донесся вой волка. Усевшись у входа в палатку, Шелест сделал два больших глотка из фляги с зельем и сморщился. Зелье получилось отвратным. Он запрокинул голову и, глядя на луну, тоже завыл, предупреждая лес под горой о своем присутствии. Затем склонился над углями догорающего костра, всматриваясь в их танцующие узоры. Напиток начинал действовать. Голодный желудок впитал его моментально. Шелест попробовал встать, но ноги его уже не слушались. Откинувшись на спину и перебирая локтями по земле, он с трудом втащил себя в палатку, из последних сил дотянулся до застежки молнии и опустил ее вниз, закрывая вход в свое импровизированное жилище. Затем тяжело выдохнул и вытянулся, плотно зажмурив глаза и предвкушая астральное путешествие к духу леса. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тело постепенно начинает принадлежать ему все меньше и меньше. Становясь податливым и мягким, оно таяло, как шарик мороженого на горячем летнем асфальте, растекаясь и испаряясь одновременно. В какой‑то момент внутреннее «я» шамана отделилось, и он оказался в забвении, без мыслей и без тела.

Он открыл глаза и увидел перед собой куст черники с объеденными ягодами. Шаман быстро повернул голову в сторону и резко, одним прыжком, переместился к такому же нетронутому кусту по соседству. «Заяц, я заяц», – прозвучал в заячьей голове его собственный голос. Он попробовал пошевелить заячьей лапой, но не смог. Тело зайца по‑прежнему принадлежало животному. Во тьме небытия Шаман и лес вдруг поменялись местами. Шелест ощущал, как ветер проходит сквозь его волосы‑деревья, как через него, словно кровь в теле, текут многочисленные реки и ручьи. Горы были подобны мышцам, а каменные скалы – костям в его человеческом обличии. Звери же ощущались миллионами мурашек, хаотично снующих по коже. Лес дышал. Нечасто и глубоко, гораздо глубже, чем человек.

«Лес спит, то есть я сплю», – внезапно дошло до Шелеста. В ту же секунду он почувствовал, как что‑то мокрое грубо прикоснулось к его шее. Это что‑то чавкнуло, рыкнуло, перевернуло его на живот и, ухватив за шиворот, легко поволокло по земле. Он уже был не лесом, а обычным человеком, чье тело, обездвиженное и обмякшее под воздействием зелья, было только что, судя по всему, похищено.

Легкость, с которой его волокли по земле, и рычание вперемешку со зловонным обжигающим затылок дыханием не оставляли сомнений – медведь! «Но как ему удалось открыть молнию на входе в палатку?» – мелькнуло в голове. Шелесту стало страшно. Этой ночью в его планы совсем не входило становиться кормом для животных.

Медведь двигался быстро. Земля, трава и камни бесконечной мутной рябью мелькали перед глазами Шелеста. Неожиданно зверь замедлил шаг, сердито рявкнул и прыгнул, встряхнув шамана так, что у того лязгнули зубы. Наступила полная темнота. Пахло сыростью. Шум воды подсказывал, что они в одном из многочисленных в этом районе тайги гротов. И вдруг снова наступило забвение: ни грота, ни воды, ни страха – ничего.

Шелест очнулся на земле, у подножия какого‑то огромного дерева. Было уже светло. Судя по разбросанным на земле коричневым плодам круглой формы, он лежал под каштаном. Попробовав пошевелить конечностями, шаман очень быстро убедился, что руки и ноги целы. Голова тоже была на месте.

«Где это я?» – с удивлением подумал он, осматриваясь по сторонам и одновременно пытаясь встать. Что‑то сдавливало шею, и он протянул руку к источнику дискомфорта. Пальцы нащупали нечто похожее, судя по ощущениям, на кожаный ошейник, а скользнув руками к затылку и вниз, он наткнулся на еще один неприятный сюрприз – цепь, идущую от ошейника вниз. Шелест, как ошпаренный, вскочил на ноги и принялся лихорадочно крутить ошейник во все стороны, пытаясь обнаружить застежку или замок. Все напрасно: ошейник был сделан из единого куска кожи, даже швы не прощупывались. Как будто его надели Шелесту еще в детстве, когда позволял размер головы, и дождались, пока он вырастет. От шеи тянулась и уходила под корни дерева золотая цепь с круглыми, толщиной в два пальца, звеньями.

Шелест ухватился за нее обеими руками и потянул. Та поддалась, и он потянул еще, извлекая из‑под корней каштана одно за другим многочисленные кольца своей золотой привязи. Он вытащил, как ему показалось, метров двадцать этого драгоценного украшения, прежде чем достичь предела. Больше тянуть было нечего. Дернув пару раз и убедившись, что цепь намертво прикреплена к дереву, Шелест отпустил ее, и она в две секунды, подобно автоматически скручивающемуся поводку для выгула домашних питомцев, вновь оказалась под каштаном, словно втянутая невидимой силой. Сглотнув, он потер пальцами шею, нывшую под непонятно откуда взявшимся и поработившим его кожаным обручем.

Хотелось есть. Подняв с земли валявшийся под ногами каштан, он очистил его и принялся грызть, тщательно пережевывая и обдумывая свое положение.

Утолив голод и осмотревшись по сторонам, шаман обнаружил, что находится на каком‑то незнакомом ему огромном поле. Насколько хватало глаз, поле во все стороны до самого горизонта, за исключением мест, где торчали кочки, было покрыто невысокой, идеально выровненной травой. Впрочем, кочки тоже были идеальной формы, и одна в точности походила на другую.

День стоял ясный, без единого облака. Попытавшись определить время по солнцу, шаман вдруг осознал, что солнца на небе нет. Этот факт не на шутку встревожил его и заставил насторожиться. Гремя цепью, он обошел дерево вокруг, насчитав двадцать восемь шагов и попутно обнаружив маленький родничок. Находка оказалась весьма кстати, и, встав на четвереньки, он стал с жадностью глотать холодную ключевую воду, неприлично и громко хлюпая.

Последними воспоминаниями вчерашнего вечера были гора Тин‑Телекей и медведь, неизвестно каким образом оказавшийся в палатке и утащивший его в подземный грот. В голове мелькнула мысль, что если медведь смог расстегнуть молнию в палатке, то, вполне возможно, он же и приковал его к дереву. Шелест в задумчивости еще раз обошел каштан, пытаясь обнаружить следы хищника, но его опытный глаз не увидел даже намека на присутствие хоть какого‑то зверя. Внезапно над головой зашелестели листья, и крупный орех ударил его по темечку. Шаман уставился наверх, растирая ушибленную макушку и вглядываясь в густую листву орешника.

– Ку‑ку, – раздался откуда‑то из‑за дерева мужской голос.

От неожиданности Шелест вздрогнул.

– Кто здесь? – испуганно завертел он головой. Сделав несколько осторожных шагов в сторону предполагаемого источника звука и так и не дождавшись ответа, он еще раз обошел дерево и опять никого не обнаружил.

– Ку‑ку, – произнес тот же голос, но уже откуда‑то сверху.

Шаман резко вскинул голову и тут же получил удар в лоб еще одним орехом.

– Ку‑ку, – уже настойчиво повторил голос откуда‑то из‑за спины Шелеста. Быстро повернувшись, он неуклюже зацепился за цепь, споткнулся и упал.