Физрук 2: Назад в СССР
– Рисковано, можно нарушить стабильность коренных пород и вызвать землетрясение, – ответил военрук. – Весь правый берег может рухнуть, в нем полно пустот.
– Понятно… Фонари есть?
– Есть, – кивнул военрук. – Иначе я бы не повел нас по этому маршруту… Пойдемте уже, товарищи. Солнце высоко.
Идти пришлось еще около километра. Теперь повсюду встречали кучи щебня, сверкающего на солнце чешуйками слюды. Пацаны поначалу бросались к ним, словно это были груды самородков, но вскоре им это надоело. Я понял, что этот щебень и есть отвалы выбранной в горе породы. Попадались нам черные дыры, выкопанные прямо в склоне холма, а вскоре открылась и сама главная штольня, черный глаз входа в которую темнел посреди скалистого гребня, пересекающего холмистую местность, словно хребет дракона.
Григорий Емельянович опять велел школярам построиться, а после в буквальном смысле брал каждого пацаненка и девчонку за руку и разводил по группам. Надо отдать ему должное, он хорошо знал, кто и что собой представляет. Поэтому в первую, ведущую группу включил самых отчаянных. В нее вошла и четверка неформальных лидеров моего, восьмого «Г» класса, и как ни странно – две девчонки. Остальные вошли во вторую группу, которая должна была следовать в середине.
Пацаны, которые не попали в авангард, оказались в арьергарде и были, соответственно, отданы под мое начало. Выстроив таким образом отряд, военрук с моей и Симочкиной помощью, провел обвязку. В итоге вся команда оказалась «скована одной цепью». Эта процедура вызвала волну шуточек, разной степени остроумности. Убедившись, что, как выразился остряк Доронин, повязаны все, Петров передал нам с Серафимой Терентьевной по цепочке большие электрические фонари и объявил:
– Следуем по цепочке, вправо‑влево не отклоняемся. Если я скажу – стоп, все останавливаются. Если кто‑то начнет паниковать, разворачиваемся и топаем назад. Все, пошли!
И мы двинулись к штольне. Григорий Емельянович зажег фонарь и луч его скользнул в в ее черное чрево. Веревка натянулась, но потом ослабла. Видимо, у кого‑то из школяров не сразу хватило духу шагнуть под низкий каменный свод. Мне пришлось нагнуться при входе и не разгибаться все время, пока мы были в старой выработке. К счастью, пол оказался довольно ровным – я подсвечивал его фонарем, чтобы моя группа могла видеть, куда ступает. Я заметил две параллельные ржавые полоски – видимо это были рельсы, по которым когда‑то выкатывали из выработки вагонетки.
Время от времени Петров командовал – стоп! – и все более‑менее быстро останавливались. Скользя лучом по стенам, он рассказывал о том, как работали здесь, не покладая рук изможденные, оборванные, голодные каторжники. На стенах и впрямь виднелись следы от кирок, но девочек больше заинтересовали, похожие на бабочек насекомые, что висели, сложив бледные крылья, на потолке. В общем, экскурсия шла своим чередом. Заминка была только одна.
Когда мы проходили мимо вагонетки, что была сброшена с рельсов и валялась у правой стены штольни, веревка вдруг натянулась, потом дернулась несколько раз. Завизжали девчонки. Заматерились пацаны. Когда панику удалось прекратить, военрук сказал:
– Как я предупреждал, разворачиваемся и идем назад.
Синхронного разворота не получилось. И только после бестолковой суеты, хихиканья, возмущенных воплей и тычков, отряд развернулся и начал выбираться из штольни. Наконец, мы оказались на свежем воздухе. Казалось, что можно уже вздохнуть свободно, но вдруг одна из активисток крикнула:
– А Маша где?
Все начали оглядываться, спрашивая друг у друга:
– Ты Машку Киселеву не видел?
– И Доронина нету! – вдруг сказал Абрикосов. – Зимина и Кривцова. Они отвязались…
– ЧэПэ! – ахнула Серафима Терентьевна.
– Построились! – скомандовал я, опередив Григория Емельяновича, который только набирал воздуха в грудь.
Перепуганные школяры подчинились сразу. У Симочки оказался список. Провели перекличку. Увы, четверо действительно отсутствовали. Три мальчика и одна девочка. Трое взрослых, которые лично отвечали за жизнь и здоровье детей, провели краткое совещание. Решили, что мы с Петровым берем оставшуюся воду, продукты, которые не надо готовить, фонарики и веревку, и возвращаемся в штольню, искать пропавших. А старшая пионервожатая ведет остальную группу к железнодорожному разъезду, который находится в пяти километрах от бывшей шахты и вызывает помощь.
Мы дождались покуда Серафима Терентьевна уведет школяров подальше, разложили по рюкзакам все, что взяли у остальных и вернулись в штольню.
– Там есть два боковых штрека, – сказал мне Григорий Емельянович. – Обследовать их по очереди слишком долго, так что придется разделиться. Ты как, не сдрейфишь?
В другой ситуации за такой вопрос я бы запросто смазал по физии, но сейчас было не до выяснения, кто из нас круче. На кону стояли жизни четырех детишек и, что греха таить, наша с Петровым свобода. Поэтому я только спросил:
– Что будем делать с веревкой? Резать пополам.
Военрук покачал головой.
– Нет, с обвязкой пойдешь ты, – сказал он. – Я уже бывал здесь. Ты – нет… Помни, что нельзя кричать и обязательно смотри под ноги.
– Я понял.
Он помог мне с обвязкой, привязал ее конец к злополучной вагонетке, возле которой сорванцы обоего пола умудрились соскочить с «цепи» и сунул моток мне.
– Если найдешь ребят, ждите меня снаружи, – сказал Григорий Емельянович и скрылся в левом штреке.
Глава 3
Боковой штрек оказался гораздо уже и ниже. По сути, в нем можно было пробираться только на четвереньках. Вот какого черта эта пацанва сюда полезла, да еще и в компании девчонки?! Золото искать?.. Блин, наслушались баек.
Самое паршивое, что передвигаться на четвереньках и одновременно освещать себе путь большим фонарем – то еще удовольствие. Пришлось выбрать такой способ. Я освещал ближайший отрезок пути, потом выключал фонарик и полз вслепую. Одновременно я прислушивался, надеясь услышать голоса подопечных.
Тишина, если не считать моего собственного дыхания. Может они не здесь, а в другом штреке? В том, куда полез военрук? Идея казалась так себе… Пока я тут ползаю, они там на свежем воздухе сидят, перекусывают. Я бы сейчас тоже не отказался перекусить, полдня уже прошло после завтрака. Однако я не дал воли воображению и не позволил желудочному соку ударить в голову. Штрек не может быть бесконечным, когда он закончится, с чистой совестью выберусь обратно.
