Флогистонщики (Околонаучный детектив)

– Алексей, дорогой мой, вы такой же богач. Не разбрасывайтесь. Две толковые монографии вышли. Статей больше полусотни в ведущих журналах мира. У других за всю жизнь меньше выходит. То, что вы делаете, – научный прорыв. Всеми признанный. Что ни работа, то новое направление. Я литературу просматриваю, постоянно на твои работы ссылаются. Не откладывай, пиши доклад. Тебе на это месяца хватит, а то и десяти дней. Выступишь на ученом совете через три месяца. Через три потому, что у меня плановые операции в Германии. И меня тут не будет. Оппоненты назначены. Я отзыв подготовил. Зарубежные коллеги тоже пришлют – тебя же все ведущие специалисты знают. ВАК утвердит мгновенно. Докторская степень по совокупности работ обеспечена. Я, Алексей, человек старый. Максимум пять лет и все. Институту необходим новый директор. Настоящий ученый. С идеями, со своим научным направлением. Такой, чтобы смог пружину нашего института завести на десятилетия. И чтобы институт работал как часы. Тогда смогу спокойно умереть.

Ей‑богу, неловко говорить такое. Понимаешь, не нравится мне, что в замы из министерства постоянно подсовывают скользких типов. Псевдоэкономистов, юристов. И все как в детском мультфильме – «из ларца одинаковы с лица», доктора этих самых наук. Смех, да и только. Не сочти за брюзжание старика, но экономики, извините, нет, а великих ученых‑экономистов – как блох на бродячей собаке.

С этими шакалами все понятно. Им надо институт под себя хапнуть и потом распродать. Сейчас площади и земля в столице бешеных денег стоят. Этим пираньям наука ни к чему, им, как теперь говорят, бабосы зеленые нужны. В министерстве тоже пройдоха на пройдохе. Мне от них тяжело одному отбиваться. Авторитет еще есть, а силы, увы, не те. Институту нужен директор, а это обязательно доктор наук, а еще лучше член‑корреспондент.

Так что, Алексей Александрович, повторюсь, я вас внес в план защиты. У вас на все про все три месяца. Пожалуйста, дорогой, не подведите, подготовьте доклад, уважьте старика, а то, когда меня с почетом выпрут из директоров в какие‑нибудь советники или консультанты, уж не видать вам, дорогой мой Лешенька, ни этой лаборатории, ни работы интересной. Все живоглоты задушат. Обгложут и косточек не оставят. Развитие новых научных направлений нашего с вами института не входит в их планы развития. И это не тавтология. Помыслы господ, так сказать, современных экономико‑юридических ученых далеки от науки. Так что, уж извините, что повторяюсь и, может быть, излишне настойчив. Институт мне, кроме как на вас, не на кого оставить. Пока удается хитрить, лавировать, но по всем фронтам наступают подлецы, – он вздохнул, – надолго меня старика не хватит.

Академик в очередной раз горько усмехнулся и повторил: «Лавировать, лавировать да одному не вылавировать».

Они попрощались. Академик задержал руку Алексея в своей, большой, теплой:

– И вот еще что, Леша. Если вдруг что‑то по административной линии экстренное понадобится, когда меня не будет, обратись к Виктории Матвеевне. Она человек опытный, обязательно поможет.

 

2

 

В директора Алексей Колмогорцев не рвался. Его вполне устраивала работа в лаборатории. Нравилось, что здесь он мог мгновенно проверять возникавшие идеи, что здесь у него были только единомышленники, для которых он являлся авторитетом не по должности, а по делам. Нравилось, что они звали его, молодого парня, Санычем. Это имя приклеилось давным‑давно, еще в студенчестве. Оно было для Алексея скорее званием, даже нет, больше, чем званием. Оно было признанием его мастерства другими профессионалами. А из таких и состояла лаборатория.

Работа директором, администратором его не привлекала. Но во‑первых, Академик был прав. Алексей мышиную возню его новых замов и видел, и слышал. А значит, надо было помогать учителю. Рассудил Алексей так: раньше Академик не просил, сам управлялся, теперь попросил, значит, невмоготу стало, а раз так – надо помогать. И во‑вторых, прав Академик: не станет его, ни новых направлений, ни самого института не станет. Название останется, а вот дела не станет. И лабораторию уничтожат, и сам институт разворуют.

А потому всерьез занялся оформлением докторской. За месяц почти все оформил. Получилось весьма прилично. И теория, и научное направление, не как у большинства нынешних деятелей от науки – липа на липе, а по‑настоящему. Результаты достоверные, подтвержденные многократно, и труды печатные. Монографии, статьи.

Штатная работа в лаборатории шла своим чередом, как поезд по рельсам. Начинать принципиально новые эксперименты до защиты, чтобы потом на половине пути прерываться, было несподручно, и он, обычно с утра, сразу после разбора выполненных работ и постановки проверочных задач сотрудникам, перечитывал доклад, шлифовал главные моменты, чтобы на защите не экать, не мэкать, а выступить красиво, убедительно.

В одно из таких утр, еще не войдя в лабораторию, заголосил главный программист и математик института Генка, пардон, Геннадий Степанович:

– Саныч, выручай, достал котяра окаянный! Пять лет все нормально было, а месяц назад начал метить. Весь дом, гаденыш, опрудил. Вчера на принтер надудонил, а он у меня на самой верхотуре стоит. Туда и допрыгнуть‑то непросто. Вонь в доме. Дышать нечем. Не помогает ничего.

Голос, приближаясь к закутку, в котором обитал завлаб, становился все просительнее.

– Ты понимаешь, вышвырнуть на улицу – рука не поднимается, а терпеть – сил нету. На тебя последняя надежда, – программист наконец показался и жалостно уставился на гения.

– Ну, и чего ты хочешь, чтобы я сделал? – недовольно пробурчал завлаб, оторвавшись от доклада.

– Да я не знаю, – пожал Геннадий плечами, – кастрировать поздно. Только на тебя надежда, ты же гений.

– Кастрировать поздно, это точно, теперь не поможет. Надо было пять лет назад. Теперь, если кастрировать, назло будет метить. Еще больше. Я их поганую породу знаю, – согласился Саныч, постепенно отдаляясь в мыслях от диссертации и въезжая во вдруг возникшую тему. Но тут же отбрил просителя: – Гена, поимей совесть, у меня на носу защита, не до твоего блудливого кота. Готовиться надо.

– Леха, – заскулил Генка, тридцатипятилетний доктор физико‑математических наук, – ну ты же знаешь, я на всех ученых советах тебя поддерживаю. Программы тебе делать помогаю. Хочешь, все документы после защиты помогу оформить и в неделю в ВАК отправим. Ты даже не представляешь, сколько это мороки. С этой бюрократией тебе за месяц не управиться.

Саныч молчал.

Доктор математики выложил последний довод:

– Леш, я двух завлабов уговорю за тебя выступить на совете и еще четырех докторов. Они мне по гроб жизни обязаны. Я их эксперименты просчитал и до ума теоретические обоснования довел. Из лабуды привел в приличный респектабельный вид.

– А смысл? – словами из анекдота, скептически хмыкнув, ответил Саныч. – Им‑то какая от меня польза? Один вред. Я же не из их выдающейся когорты. Я лжетеорий не выдвигаю, как, например, твой начальничек. Я их только опровергаю, как, например, ахинею твоего начальничка. Он на меня после защиты волком глядит. Я вообще не понимаю, как у нашего Академика мог появиться такой дебил, и с какого бодуна он его сделал завлабом! А тебе на фига было приводить в околонаучное состояние его бредни?