Флогистонщики (Околонаучный детектив)

– Алексей, вы что, в таком виде в оперу пойдете?

– В какую оперу?

– Здрасте! Геннадий почти неделю назад раздобыл билеты на «Севильского цирюльника». Так сказать, в виде взятки за ароматизацию кота. Начало в семь вечера. Сегодня, – Татьяна вошла в его закуток. На ней был эффектный брючный костюм. Высокие каблуки делали и без того стройную фигуру фантастически красивой.

Алексей загляделся. Обычный, примелькавшийся образ девочки‑аспирантки в белом халате исчез. Возникла принцесса.

– Синдерелла! – пробормотал он первое пришедшее в голову.

Брови принцессы удивленно приподнялись, лицо засветилось от улыбки.

– А я думала, что только у нас в школе ставили про Золушку спектакль на английском.

Саныч тоже улыбнулся.

– У нас два года подряд ставили. Я был первый раз пажом, а во второй – принцем.

– А я три года подряд принцессой.

Саныч сразу не нашелся, что ответить, но вдруг в мгновение увидел свое счастье. Свою судьбу. Свою принцессу. Слова стало не надо подбирать, они сами возникли:

– А вы, Танечка, и есть принцесса.

Аспирантка смутилась.

– А ты, Леша, с чего это вдруг перешел на вы?

Алексей покраснел, потом улыбнулся и произнес то, что, как ему еще совсем недавно казалось, никогда и никому не смог бы сказать:

– Наверное, в вас, Танечка, влюбился.

Татьяна подошла ближе, от нее пахнуло неведомыми Алексею умопомрачительными духами.

– А хочешь, мы коту такой запах сделаем? – не нашел ничего умнее брякнуть он.

– Нет, не хочу, – Татьяна рассмеялась. Поняла смущение своего кумира. Осознала, должно быть впервые, всерьез свою красоту, очарование, – ни в коем случае не хочу. Хочу, чтобы мы не опоздали в оперу.

Парадный костюм Алексея висел в одном из отсеков огромного шкафа. Так посоветовал когда‑то Академик. Чтобы под рукой был на случай внепланового приема какой‑нибудь делегации или приезда высокого начальства. Татьяна, как и все в лаборатории, это знала, потому, чтобы не смущать завлаба, вышла из его закутка. Через пару минут они отправились в «Геликон‑оперу».

Алексей заказал такси. Пока ждали машину, поговорил с матерью – сказал, чтобы не беспокоилась.

От Охотного ряда, поняв, что времени до начала спектакля полно, а такси наверняка застрянет в пробках, решили прогуляться по вечерним улицам.

– Татьяна, вы замечательно придумали. «Севильский цирюльник» – это очень здорово. Это именно то, что сейчас нам надо. Академик постоянно говорит, что для прорывных идей нужны всесторонние знания. Не только наши специальные. Надо понимать и любить музыку, живопись, литературу. Шеф любит повторять Козьму Пруткова про то, что «узкий специалист подобен флюсу – полнота его одностороння». Я совершенно с ним согласен и много раз убеждался в этом. Слушаешь музыку, вроде бы ни о чем другом не думаешь, а потом непонятно откуда такие мысли приходят, что проблема, до того месяцами непреодолимая, вдруг будто сама собой находит решение. Я иногда специально ухожу в музей Пушкина или Третьяковку, хожу по залам, смотрю. Знаете, и вдруг задачи решаются.

– Что, вот так: возникла проблема, вы в музей походили, походили, поглядели, и щелк! Вопрос решился? – Татьяна посмотрела на Алексея. В голосе ее сквозила ирония.

Он хотел было отвечать всерьез, но глянул на аспирантку и засмеялся:

– Ага, как брошусь в музей или в оперу и враз все решу.

 

Москва переливалась огнями. Отреставрированные старинные дома с разноцветными рекламами на первых этажах, сверкающие полированным гранитом пешеходные дорожки, винтажные фонари создавали атмосферу девятнадцатого века. Казалось, что вот‑вот раздастся цоканье копыт, из проулка выедет карета с гайдуками на запятках или лакеями в парадных ливреях. Витало ощущение парадности, праздника.

– Интересно, а здесь кто‑нибудь живет? – Татьяна показала на темные окна верхних этажей. – Ни в одном нет света.

Алексей о таком не задумывался, он редко бывал в этом районе, но вспомнил ворчание своего учителя.

– Скорее всего, никто не живет. Те, у кого на такие хоромы есть деньги, живут обычно за городом в своих дворцах, а это купили как беспроигрышные инвестиции. Такие квартиры только растут в цене. Вообще, земля в центре столицы стоит баснословно дорого. Желающих ее заполучить много. Наш Академик опасается за институтские площади. Говорит, что некоторые господа из министерств и связанных с ними мутных фирм спят и видят, как бы отхапать все наше. Здания потом снесут, а землю пустят под застройку.

– Неужели это стоит так дорого?

– Да, пожалуй, сотни миллионов. Причем не рублей.

Они подошли к театру. Алексей, выкроив минуту, купил букет роз. Протянул их девушке. Сделал это неловко, не умеючи. Татьяна поняла, что дарит он цветы впервые. От догадки ей стало приятно и одновременно, как и Леше, неловко. Оба смутились. Потом рассмеялись. Неловкость исчезла. Вошли в здание. Оба были здесь впервые и невольно разволновались от торжественности, которая возникла с первых шагов по лестнице, устланной ковровой дорожкой, чуть слышного шума водопада, встроенного в стену на широкой межэтажной площадке. Обычно в музеях или в старинных дворцах такое место заполняли скульптурами, огромными вазами, барельефами, горельефами или картинами, а здесь – водопад.

Алексея такое решение архитекторов или декораторов восхитило.

– Танечка, – показал он на прозрачную стену воды, – как замечательно решили. Будто ненавязчиво предлагают забыть про шум города, его суету, а функционально очищают воздух от пыли. Какие молодцы! И ковер под ногами – чтобы убрать топот публики, настроиться на оперу.

Татьяна не успела ответить. Раздался первый звонок, и они вошли в зал.

Зал тоже удивил. Он был сделан амфитеатром. Ряды уходили вниз, и головы впереди сидящих зрителей сцены не заслоняли.

Где‑то внизу, в оркестровой яме, невидимые музыканты уже настраивали инструменты. Зал заполнялся. Мимо прошуршали шикарными нарядами две иностранки. Должно быть, миллионерша и компаньонка. Публика, одетая демократично, преобладала. Было понятно, что люди после работы, что некогда было перекусить, многие дожевывали на ходу бутерброды из здешнего буфета. Алексей не хотел, но видел, у кого из них проблемы со спиной, у кого болят ноги, у кого другие, заметные, должно быть, только ему болезни. Так было с ним всегда. В молодости подходил к людям, начинал разговор, пытался дать советы. Часто это заканчивалось хамством от тех, кому хотел помочь. А некоторые лезли в драку. Не слышали и не хотели слушать почти все. Теперь, повзрослев, эти попытки прекратил. Стал отстраненнее. По совету Академика отвлекался от чужих болячек, разглядывая первое, что попадало на глаза – зал, люстру, сцену.