Главред: Назад в СССР. Книга 1

– Чтобы от дождя защищать портреты, – отметив внимательным взором мой интерес, пояснил Бульбаш. – Раньше таких много было, но ты, скорее всего, не помнишь.

Тонкий снова перешел на «ты», и мне стало интересно, какие у них с Кашеваровым отношения. Друзья‑товарищи? Коллеги, которые начинали одновременно, а потом его, то есть меня повысили до редактора? Едва я об этом подумал, как память услужливо подсказала: Бульбаш сам был редактором, когда Кашеваров пришел в газету, учил его, правил тексты. А потом Бульбаша сместили из‑за обидной, как он говорил, особенности организма – Виталий Николаевич пил. Даже бухал. По‑черному. Газету сдавал без задержек и проволочек, тут к нему не было никаких претензий. Но каждую пятницу, а иногда и уже в четверг… В общем, в райкоме грохнули кулаком по столу, Бульбаша разжаловали, переведя в старшие корреспонденты. На его место поставили Бродова, но тот, тоже мужик талантливый, руководить не любил и часто брал бюллетени. Кашеваров его замещал и в итоге сам стал редактором. А потом, проводив на пенсию Климента Фатеева, еще и ответственным секретарем. Обе должности карьерист Кашеваров совмещал с легкостью, и никто не был против такого статуса‑кво. Бродов же и Бульбаш числились теперь его заместителями. То есть моими.

– Вот она, эта могила, – Соня остановилась и указала до сих пор подкопанную плиту. – Ее не убрали, потому что милиция не разрешила.

– Бог ты мой, – пробормотал Бульбаш, быстро прикурил еще одну сигарету и достал из кармана помятый блокнот с огрызком карандаша.

– Леня, снимай! – приказал я. – Все снимай, тщательно, с разных планов. Больше фоток, потом отберем лучшие.

– Евгений Семеныч, у меня с собой только одна пленка на смену, – виновато сказал фотограф, и я опять мысленно чуть не треснул себя по лбу.

– Тогда действуй как считаешь нужным, – я повернулся к нему. – Самое главное, чтобы снимки были яркими, скандальными, чтобы бросались в глаза…

– Понял, – кивнул Фельдман и принялся за работу.

Я осмотрел место преступления – иначе и назвать такое безобразие было нельзя – и сразу отметил несколько ключевых точек. Могила и впрямь подкопана, а рядом валяются раздробленные кости. К счастью, явно животных, а не людей. Раз. К дереву, что росло рядом, туго примотан альпинистский трос. Причем не новый, только что из магазина, а старый, потертый и даже чем‑то заляпанный. Два. И туша мертвой белой козы в яме, аккуратно приваленная еловыми ветками. Над трупом животного вились мухи, но запаха не было – ветер относил его в сторону.

– Какой ужас, – покачала головой Соня, но сразу же переключилась в рабочий режим и взялась за осмотр оскверненной могилы.

Бульбаш что‑то строчил в блокноте, у него стерся грифель, и он расковырял карандаш ногтем. Я было удивился: почему бы не взять ручку, чтобы так не мучиться? А потом вспомнил – наша старая гвардия тоже предпочитала чернильным и гелевым навороченным ручкам простые карандаши. Как бы крута ни была канцелярия, чернила могли вытечь или, наоборот, высохнуть. Ручка могла промокнуть, сломаться, перестать писать, просто следуя закону вселенской подлости. А дешевый простой карандаш был незаменим и практически неубиваем.

– А это что такое? – размышления не мешали мне внимательно разглядывать окрестности, и я приметил у кучи веток с козой какую‑то маленькую размокшую коробку.

Подошел ближе, нагнулся, раздумывая, брать ли эту дрянь в руки. Потом все же аккуратно поднял и тут же инстинктивно отбросил в сторону. Коробочка оказалась нестандартной, но очень знакомой формы: кто‑то, обладающий нездоровой тягой к странным развлечениям, изготовил миниатюрный картонный гробик. Внутри него были набиты тряпки, из которых с намокшей и начавшей расползаться от сырости фотографии на меня смотрело лицо женщины. Улыбающейся и щурящейся от солнца. Но с учетом всей этой кладбищенской атмосферы улыбка виделась мне мрачным оскалом.

– Леня! – позвал я фотографа. – Иди‑ка сюда! Сделай снимок и постарайся запечатлеть лицо. Нам надо будет найти эту женщину.

– Тьфу ты! – в сердцах выругался Фельдман, когда подошел ближе и увидел страшненькую коробочку. – Вот что в голове у того, кто так делает?

– Маргарин, Леня, – я покачал головой. – Если хотя бы он есть. Интересно, почему милиция это не забрала?

– Скорее всего, пропустили, – предположила Соня. – Тут все‑таки их много валялось, могли не заметить.

– Может, и так, – Бульбаш выпустил струю дыма. – А может, просто не стали брать.

– Почему это? – изумился я.

– Так ведь преступления как такового нет, – Виталий Николаевич показательно развел руками. – Козу ведь убили, не человека. И гробы эти мелкие – скорее дурацкая шутка. Хулиганка и вандализм.

«И жестокое обращение с животными», – хотел было добавить я, но вовремя вспомнил, что в уголовном кодексе СССР такой статьи не было. А вот ненормальных, у которых в голове черт знает что, их уже хватало. И сейчас, в этом времени, в Ростовской области еще разгуливает Чикатило, а в Подмосковье – Фишер. С ними советской милиции еще предстоит схлестнуться по‑настоящему, а пока в Союзе даже нет такого понятия как «серия». Серийный убийца. И кто знает, как далеко может зайти сумасшедший, который клепает миниатюрные гробики, кладет в них фотки людей и забивает животных среди могил?

– Если преступления нет, то это вовсе не значит, что оно не планируется! – я был возмущен. – Может, это угроза? Как черная метка! Вдруг эти психи от коз перейдут к человеческим жертвоприношениям?

– Семеныч, вот ты разошелся, – попытался меня успокоить Бульбаш. – Какие жертвоприношения? Здесь? В Андроповске?

– Смотрите, тут кинжал, – неожиданно воскликнул Леня, который в поисках удачных ракурсов отошел довольно‑таки далеко от изначального места съемки.

Мы с Бульбашом закончили перепалку и одновременно вместе с Соней повернулись к нему. Фотограф стоял, наклонившись, над кучей прелой листвы под кладбищенской яблоней, и что‑то брезгливо, но сосредоточенно рассматривал. Я с неожиданной для доставшегося мне обрюзгшего тела ловкостью подбежал к нему и посмотрел туда, куда Леня указал пальцем.

Среди начавшей разлагаться листвы и впрямь затерялся кинжал. Короткий и загнутый, словно звериный коготь. А вертикальная рукоятка, как у штопора для открывания бутылок, напоминала формой то ли морского конька, то ли…

– Это что, черт? – удивленно воскликнул Бульбаш, подойдя поближе и тоже наклонившись.

– Нет, – рядом встала Соня. – Это демон. Похож на те статуи, которые в детском доме…

– В поселке Лесозаготовителей? – понимающе уточнил Фельдман.

– Ага, тот самый, – кивнула девушка.

В моем времени поселок Лесозаготовителей давно расселили. А детский дом из старой усадьбы переехал в новое здание после пожара, который случился в конце восьмидесятых. В две тысячи двадцать четвертом от старого дворянского гнезда остались только стены с рухнувшими перекрытиями… Никто там ничего путного не делал, и усадьба больше тридцати лет просто гнила, разрушалась, превращаясь в очередной памятник человеческому бескультурью.

– На нем кровь, – отметил я, аккуратно раздвинув ветви подобранной поблизости палочкой.