Иным путем

– Ваше величество, – сказал Ильич, как только мысли его пришли в порядок, – могу вас заверить, что я всегда был противником любого террора, и отлично понимаю, что бессмысленно пролитой кровью можно вызвать только еще большую кровь. Да, я был сторонником свержения самодержавия. Но не путем террора, а в результате политической борьбы. Когда же я узнал, что в России наших потомков это уже произошло, а также какими силами было инициировано это восстание и какие люди пришли затем к власти, и к чему все это привело, то пришел в ужас. Самым же трудным для меня было узнать, что Коба, мой товарищ по партии, большевик‑революционер, уже после победы нашей революции естественным путем приобрел в России власть, с которой не сравнится власть любого из императоров. Добило же меня известие еще про одного человека, моего тезку из далекого будущего, который в похожей ситуации вынужденно сделал фактически то же самое при совершенно иной, буржуазной общественной формации. А потом я вспомнил про самого первого Романова (кстати, тоже Михаила), ставшего царем после завершения Смуты. И в семнадцатом веке все проходило точно по тем же законам, как и в середине двадцатого, и начале двадцать первого. Я ведь, Ваше величество, все же достаточно образованный человек, не слесарь и не еврейский хлеботорговец, и хорошо вижу отличие нелепых случайностей от исторической закономерности.

Императрица утвердительно кивнула.

– Значит, решил я, самодержавная империя – это естественная форма государственного устройства России, – Ильич тяжело вздохнул. – Ну а я не Дон Кихот, чтобы воевать с ветряными мельницами. Поэтому я и принял предложение, или, если хотите, просьбу, вашего младшего сына помочь ему устроить в России истинно народную монархию, где все могли бы жить в гармонии и достатке. Можете быть уверены, Ваше величество: если империя обратит внимание на нужды и чаяния простого народа, крестьян и рабочих, и будет улучшать их положение, то я, со своей стороны, буду помогать всем, чем смогу. Я выполню вашу просьбу и передам моей матушке ваши искренние соболезнования, а также попрошу Марию Александровну, чтобы и она помолилась об умерших ваших сыновьях.

– Очень хорошо, – кивнула Мария Федоровна, – теперь я вижу, что вы действительно один из умнейших людей России, и от этого еще больше сожалею о вашем брате, в лице которого мы все потеряли талантливого ученого или способного администратора. Мне кажется, что разбрасываться такими людьми – недопустимая роскошь.

– Мне тоже очень жаль, что так все получилось, Ваше величество, – склонил лысеющую голову Ильич, – но, кажется, Государь, ваш младший сын, хочет нам сейчас что‑то сказать… Похоже, все уже начинается.

Вдовствующая императрица с любовью и нежностью посмотрела на своего младшего сына. Правда, ее маленького Мишкина теперь уже было не узнать. В Порт‑Артур из Петербурга уехал шалопай и повеса, типичный гвардеец, чьи интересы не поднимались выше очередного загула в офицерском собрании или конных соревнований. С войны же вернулся волевой закаленный боец, побывавший на краю смерти. Но при этом он все равно остался ее любимым Мишкиным и родным сыночком, которого (да простит ее на небесах бедный Ники) она любила больше остальных.

Мария Федоровна вспомнила, как она увидела его на вокзале, возмужавшего, раздавшегося в плечах и ставшего даже чем‑то похожим на ее покойного мужа. Прихрамывая, он подошел к ней и обнял, прижав к груди, сказав при этом: «Здравствуй мамА. Я вернулся, и теперь у нас все будет хорошо…» В тот момент она подумала, что и императрица может испытывать те же чувства, что и простая русская крестьянка, у которой вернулся с фронта сын, пусть и раненый, но живой и не искалеченный.

Утерев непрошенную слезу, Вдовствующая императрица гордо вскинула голову, и приготовилась слушать то, что скажет сейчас ее повзрослевший и возмужавший сын.

Император был одет в такую же униформу, что и стоящие у дверей спецназовцы, разве что без бронежилета и разгрузки. На плечах – золотые полковничьи погоны, на груди – белый крестик ордена Святого Великомученика и Георгия Победоносца 4‑й степени, над карманом – непонятный золотой галун. Вроде бы это был тот самый Михаил Романов младший, сын императора Александра III, шалопут и гуляка, который около двух месяцев назад со смехом с шутками отправился на войну с японцами. Однако теперь что‑то в нем необратимо изменилось.

Того Михаила уже не было. Перед присутствующими стоял новый монарх, не похожий на того, старого Мишкина, и потому вызывающий удивление и даже легкий страх. Только капитан Тамбовцев и полковник Антонова понял, каких именно исторических персонажей, один из которых еще не родился, Михаил выбрал себе в качестве образца для подражания. Для остальных же было ясно одно: новый император Михаил Второй совсем не похож на своего погибшего брата. Такой император не будет страдать рефлексией, и строго покарает всех, кто окажется причастным к убийству его предшественника и к попытке мятежа. И тут не помогут ни титулы, не семейные связи, ни богатство. Такой император, приняв от брата патриархальную крестьянскую страну, железной рукой станет добиваться, чтобы она превратилась в крупнейшую индустриальную державу мира.

Присутствующие видели, что представляет собой новый царь: служить с ним будет трудно, но… но в то же время ЭТОТ император не даст в обиду ни свою страну, ни свой народ (С Петром Великим его соратникам тоже было нелегко). Но они понимали, что творят историю, и потому готовы были на все ради блага России. Михаил теперь чем‑то смахивал на Петра Алексеевича, и в душе присутствующие решили, что с новым императором Россия станет еще сильнее и богаче.

Все понимали, что сейчас прозвучат исторические слова, которые изменят жизнь миллионов людей, и без того уже взбаламученное течение мировой политики. Лишь вдовствующая императрица видела в этом человеке не нового властелина России, а своего младшего сына, предмет ее гордости и отрады.

– Господа, – голос Михаила был негромким, но все присутствующие невольно вздрогнули и стали внимательно прислушиваться, – я хочу поблагодарить вас за все то, что вы уже сделали для России. Я хочу, чтобы вы осознали, что с вероломным нападением японского флота на нашу Тихоокеанскую эскадру Россия вступила в великий и ужасный двадцатый век – век жестокий, грозный, где борьба за лидерство в мире будет вестись не на жизнь, а на смерть. Именно нам с вами предстоит в самое ближайшее время приложить титанические усилия, чтобы неумолимый ход истории снова не привел Россию на ее Голгофу и не поставил вопрос о самом ее существовании. Но должен сказать: мы с вами уже немало сделали для того, чтобы история пошла по другому пути…

Император посмотрел на министра иностранных дел.

– В первую очередь, я должен поблагодарить вас, Петр Николаевич, за ту огромную работу, которую вы проделали для заключения русско‑германского альянса и Балтийского союза. Но не стоит забывать и то, что все наши европейские партнеры, вступая с нами в отношения, преследуют лишь свои интересы. В общем, ничего неожиданного. Такова жизнь, и все государства в первую очередь преследуют свои личные цели. Возможность в будущем возникновения военного конфликта между Россией и Германией не исключена, а лишь отсрочена на неопределенное время. Император Вильгельм, который, кстати, весьма непостоянен в своих симпатиях и антипатиях, когда‑нибудь сойдет со сцены. А на смену ему, вероятно, придут люди с совсем другими политическими установками. Не секрет, что в настоящий момент главным интересом Германии является повторный разгром Франции и захват ее колониальных владений. Как только эта цель будет достигнута, взор германских политиков может снова обратится на восток, в сторону России. А посему все, что нам сейчас нужно от немцев – это четверть века спокойствия на границе, помощь в обучении технического персонала, да поставки станков и оборудования для переоснащения нашей промышленности. При вашем министерстве, Петр Николаевич, необходимо создать специальный департамент по централизованному осуществлению внешнеторговой деятельности. Имейте в виду, что с нарастанием объемов работы данный департамент может быть выделен в отдельное министерство. Так что заранее приищите для него руководителя поспособнее, чтобы потом не менять коней на переправе.