Король былого и грядущего

– Ну, значит, сэр Груммор пригласит его к себе ночевать. Когда они придут в себя, они уже будут лучшими друзьями. Да и всегда ими были.

– Вы полагаете?

– Мой милый мальчик, я знаю. Закрой глаза, мы отправляемся.

Варт подчинился высшей мудрости Мерлина.

– А как вы думаете, – спросил он с закрытыми глазами, – у этого сэра Груммора есть перина?

– Наверное, есть.

– Ну ладно, – сказал Варт. – Это будет хорошо для Короля Пеллинора, пусть даже его оглушили.

Прозвучали латинские слова, и свершились тайные пассы.

Воронка свистящего шума и пространства приняла их в себя. Через две секунды они лежали под трибуной, и голос сержанта звал с другого конца турнирного поля:

«А ну‑ка, мастер Арт, а ну‑ка. Хватит вам уже лодырничать. Выходите‑ка с мастером Кэем на солнышко, раз‑два, раз‑два, да посмотрите, что такое настоящий турнир».

 

8

 

Вечер был сырой и холодный, какие выпадают под самый конец августа, и Варт слонялся по замку, не зная, чем бы заняться. Некоторое время он проторчал на псарне, разговаривая с Кавалем, затем поплелся на кухню, чтобы помочь поворачивать вертел. Но на кухне оказалось слишком жарко. Его не то чтобы не выпускали из‑за дождя на волю мамки да няньки, как это частенько бывает с несчастными детьми нашего поколения, а просто не влекли к себе парившие там слякоть и скука. Окружающие были ему противны.

– Вот чертов мальчишка! – сказал сэр Эктор. – Господа Бога ради, отлепись ты наконец от этого окна и найди своего учителя. Когда я был мальчиком, мы всегда занимались в дождливые дни, вот именно, развивали свой ум.

– Варт дурак, – сказал Кэй.

– Ой, беги, утеночек, беги, – сказала старая няня. – Некогда мне нынче слушать твое нытье, видишь, сколько у меня стирки.

– А ну, молодой хозяин, – сказал Хоб, – беги‑ка к себе, нечего птиц тревожить.

– Не‑не‑не‑не, – сказал сержант. – Шагом марш отсюда. У меня и так дела по горло, мне еще драить все эти чертовы доспехи.

Даже Собачий Мальчишка облаял его, когда он вернулся на псарню.

Варт потащился в башню, в верхний покой, где Мерлин старательно вязал себе на зиму ночной колпак.

– Через каждый ряд убираю по две петли, – сказал волшебник, – и все равно верхушка почему‑то получается слишком острой. Совершенная луковица. Видать, слишком много убавляю.

– Я думал, может, вы поучите меня чему‑нибудь, – сказал Варт. – Все равно больше делать нечего.

– Ты, стало быть, полагаешь, что наукой занимаются от нечего делать? – ядовито осведомился Мерлин. Ибо и у него настроение было дурное.

– Ну, – сказал Варт, – смотря какой.

– Но уж моей‑то во всяком случае? – спросил волшебник, сверкая глазами.

– Ох, Мерлин, – воскликнул Варт, не отвечая на вопрос, – прошу вас, найдите мне какое‑нибудь дело, а то на душе так погано! Никому я ни на что сегодня не нужен и совершенно никакого разумного занятия не вижу. И все этот дождь.

– А ты бы вязать научился.

– Может, мне в кого‑нибудь превратиться, в рыбу там или еще во что?

– Рыбой ты уже был, – сказал Мерлин. – Человеку мало‑мальски прилежному нет нужды дважды давать один и тот же урок.

– Ну тогда, может, птицей?

– Если бы ты хоть что‑то знал, – сказал Мерлин, – а это, увы, не так, ты знал бы и то, что птицы терпеть не могут летать под дождем, потому что у них намокают и слипаются перья, и вообще вид становится замызганный.

– Я мог бы побыть соколом у Хоба в кречатне, – упорствовал Варт. – Тогда я сидел бы под крышей и не намок.

– Эк куда тебя метнуло, – сказал старик, – в соколы.

– Вы же знаете, что можете обратить меня в сокола, если захотите, – закричал Варт, – и только нарочно дразните разговорами о дожде. Я так не согласен!

– Фу‑ты ну‑ты!

– Мерлин, милый, – взмолился Варт, – пожалуйста, превратите меня в сокола. Если вы не сделаете этого, я сам что‑нибудь сотворю. Прямо не знаю что.

Мерлин отложил вязанье и поверх очков осмотрел своего ученика.

– Мальчик мой, – сказал он, – пока я еще не расстался с тобой, ты можешь стать кем угодно – овощем, животным, минералом, микробом или вирусом, на здоровье, но тебе придется поверить в превосходство моей прозорливости. Еще не время обращать тебя в сокола, – и прежде всего потому, что Хоб по‑прежнему в кречатне, кормит птиц, – так что можешь пока посидеть и поучиться на человека.

– Ладно, – сказал Варт, – раз такое дело.

И сел. Через несколько минут он спросил:

– Дозволено ли мне говорить на манер человеческого существа или тому, кто вскорости будет лишь виден, но не слышен, надлежит просить особого позволения?

– Говорить дозволено всякому.

– Это прекрасно, потому что я хотел обратить ваше внимание на то, что вы уже на три ряда ввязали в ночной колпак свою бороду.

– Ах, чтоб меня!

– По‑моему, самое лучшее отрезать у вашей бороды кончик. Принести вам ножницы?

– Почему ты раньше мне не сказал?

– Хотел посмотреть, что получится.

– Мой мальчик, ты подверг себя серьезной опасности, – сказал волшебник, – ибо мог превратиться в хлебный ломоть и поджариться.

И, бормоча себе что‑то под нос, он принялся медленно и с величайшими предосторожностями, дабы не спустить петли, выпутывать бороду.

– Интересно, – спросил Варт, когда решил, что наставник его уже успокоился, – летать будет так же трудно, как плавать?

– Летать тебе не придется. Я не собираюсь превращать тебя в вольного сокола, – просто подсажу тебя на ночь в кречатню, чтобы ты мог с ними поговорить. Это и есть лучший вид обучения – беседа со специалистами.

– А они станут говорить?