Король былого и грядущего

Размышляя о надписях, он осторожно пошевелил похожими на антенны сяжками, привыкая к новым ощущениям, и покрепче уперся ступнями в землю, как бы желая утвердиться в новом для него мире насекомых. Передними ножками он почистил сяжки, подергал за них, пригладил, – вид у него был при этом совершенно как у викторианского негодяя, подкручивающего усы. Затем он зевнул, – ибо и муравьи тоже зевают, – и потянулся, совсем как человек. И сразу за этим осознал нечто ожидавшее осознания, – а именно, что в голове у него слышен какой‑то шум, причем явно членораздельный. Шум ли то был или некий сложный запах, он никак не мог разобрать, – проще всего описать это явление, сказав, что оно походило на передачу по радио. Поступала передача через сяжки.

Музыка, размеренная, словно удары пульса, а с нею слова – что‑то вроде «Ложка‑ножка‑мошка‑крошка», или «Мамми‑мамми‑мамми‑мамми», или «Ты мечты цветы». Поначалу ему эти песни нравились, особенно про «Вновь кровь любовь», пока он не обнаружил, что они не меняются. Едва закончившись, они начинались сызнова. Через час‑другой его уже тошнило от них.

Кроме того, в голове у него раздавался голос – в паузах между музыкой – и, по всей видимости, отдавал некие приказания. «Всех двудневок перевести в западный проход», – говорил он, или: «Номеру 210397/WD заступить в суповую команду взамен выпавшего из гнезда 333105/WD». Голос был роскошный, но какой‑то безликий, – словно его очарование явилось результатом старательных упражнений, своего рода цирковым трюком. Мертвый был голос.

Мальчик, или, быть может, нам следовало бы сказать муравей, пошел прочь от крепости, едва лишь ощутил в себе способность передвигаться. Он начал исследовать каменистую пустошь, однако чувствовал себя при этом неважно, – идти в то место, откуда исходили приказы, ему не хотелось, но и этот тесноватый пейзаж наводил на него тоску. Он обнаружил среди валунов неприметные тропки, извилистые, казавшиеся бесцельными, и вместе с тем целенаправленные, ведшие к зернохранилищу, но также и куда‑то еще, – а куда, он не разобрался. По одной из них он добрел до глыбы земли, под которой располагалась естественная котловина. В котловине – опять‑таки обладавшей странным выражением бессмысленной осмысленности – он обнаружил пару дохлых муравьев. Они лежали рядышком, но неряшливо, как будто некто весьма старательный притащил их сюда, по дороге забыв – зачем. По их скрюченным тельцам нельзя было угадать, рады они были умереть или нет. Они просто лежали, как два опрокинутых стула.

Пока он разглядывал трупы, по тропинке спустился живой муравей, тащивший третьего покойника.

– Хай, Барбарус! – сказал он.

Варт воспитанно ответил:

– Хай.

В одном отношении, хоть он и не подозревал об этом, ему повезло. Мерлин не забыл снабдить его нужным для гнезда запахом, – ибо, пахни от него каким‑то иным гнездом, муравьи убили б его на месте. Если бы мисс Эдит Кавелл была муравьем, на памятнике ей было б написано: «ЗАПАХ ЕЩЕ НЕ ВСЕ».

Муравей кое‑как свалил принесенный труп и принялся растаскивать двух других в разные стороны. Казалось, он не знает, куда их пристроить. Или, вернее, он знал, что лежать они должны в определенном порядке, но не мог сообразить, как этого порядка добиться. Он походил на человека с чашкой чая в одной руке и бутербродом в другой, которому захотелось чиркнуть спичкой и закурить сигарету. Однако, если бы человек додумался поставить чашку и положить бутерброд – прежде чем хвататься за сигарету и спички, – этот муравей положил бы бутерброд и взял спички, потом бросил бы спички и схватился за сигареты, потом положил бы сигарету и взял бутерброд, поставил бы чашку, взял сигарету и, наконец, оставил бы бутерброд в покое и взял спички. Он, видимо, склонен был полагаться для достижения цели на случайную последовательность действий. Терпения ему хватало, а вот думать он не умел. Если перетаскивать три трупа с места на место, их удается со временем уложить под глыбой в одну линию, что и составляло его обязанность.

Варт наблюдал за его суетой с удивлением, обратившимся в раздражение, а затем в неприязнь. Он испытывал желание спросить муравья, не лучше ли загодя обдумать то, что намереваешься делать, – досадливое желание человека, наблюдающего за худо исполняемой работой. Потом у него возникла потребность задать и еще кой‑какие вопросы, к примеру: «Тебе нравится быть могильщиком?», или «Ты раб?», или даже «Ты счастлив?».

Самое‑то удивительное было то, что задать эти вопросы он не мог. Для этого пришлось бы переложить их на муравьиный язык и передать через антенны, – между тем он с беспомощным чувством обнаружил вдруг, что нужных ему слов попросту не существует. Не было слов ни для счастья, ни для свободы, не было слова «нравиться», как не было их и для противоположных понятий. Он ощутил себя немым, пытающимся крикнуть: «Пожар!» Наиболее близкими по смыслу словами, какие ему удалось подобрать даже для «правильный» и «неправильный», были «дельный» и «бездельный».

Отвозившись с трупами и оставив их лежать в беспорядке, муравей снова поворотил на тропу. У себя на пути он обнаружил Варта, а потому затормозил и взмахнул, словно танк, выносными антеннами. Впрочем, он, волосатый, с безглазым и грозным шлемом вместо лица и с чем‑то вроде шипов на члениках передних ног, походил скорее на рыцаря в латах верхом на укрытом бронею коне – или даже на их комбинацию, на косматого кентавра в доспехах.

Он снова сказал:

– Хай, Барбарус!

– Хай!

– Что ты делаешь?

Мальчик правдиво ответил:

– Ничего не делаю.

Несколько секунд муравей пребывал в ошеломлении, в каком пребывал бы и ты, если б Эйнштейн поделился с тобой своими последними соображениями касательно устройства Вселенной. Затем он расправил все двенадцать колен антенны и, не обращая внимания на Варта, заговорил прямо в небо. Он сказал:

– Квадрат пять, докладывает 105978/UDC. В квадрате пять сумасшедший муравей. Прием.

Слово «сумасшедший» он заменил словом «бездельный». Впоследствии Варт обнаружил, что в этом языке имеется лишь две характеристики: «дельный» и «бездельный», – применяемые в любых ценностных суждениях. Если сборщики обнаруживали сладкие семена, эти семена были «дельными», если же кто‑то уже успел обработать их сулемой, они становились «бездельными» семенами, и этим вопрос исчерпывался. Даже передаваемые по радио «крошки», «цветы», «мамми‑мамми» и прочее полностью описывались утверждением относительно дельности оных.

Вещание на миг прервалось, и роскошный голос произнес:

– Штаб‑квартира отвечает на вызов 105978/UDC. Какой у него номер? Прием.

Муравей спросил:

– Какой у тебя номер?

– Не знаю.

После того как эта новость дошла до штаб‑квартиры, из нее поступило указание спросить, может ли он объяснить причину своего отсутствия на службе. Муравей спросил – теми же словами и тем же голосом, что и радио. Варту стало не по себе, и к тому же он обозлился, – оба ощущения были ему неприятны.

– Могу, – ответил он саркастически, поскольку ясно было, что воспринять сарказм это существо неспособно. – Я упал, ударился головой и ничего больше не помню.

– Докладывает 105978/UDC. У бездельного провал в памяти по причине выпадения из гнезда. Прием.