Корона Арвандила. Сиренекрылая в плену Арахнида

Я почувствовала слабое покачивание, чьи‑то сильные руки крепко прижимали мое измученное тело к себе. Кто‑то нес меня так, словно я и не человек вовсе, а легкое птичье перышко, не весящее ни грамма. Но кто это?

С огромным усилием мне удалось слегка приподнять веки, поле зрения было размытым и троилось. Тусклый свет от зажженного канделябра ударил по глазам, заставляя их заслезиться, и я снова зажмурилась.

Звук цокающих каблуков не прекращался. Медленный, монотонный, он постепенно убаюкивал мой уставший разум. Но прежде чем поддаться этой мелодии, я сделала еще одну попытку открыть глаза.

И пусть не сразу, но мне это удалось.

Вокруг меня – голые каменные стены с редкими черными знаменами, на которых, кажется, изображены оскаленные паучьи челюсти, сжимающие острый клинок. Коридор, по которому меня несли, выглядел таким длинным, что я даже не видела его конца.

Вдруг вся картина передо мной расплылась, не позволяя зрению найти нужный фокус.

Я не чувствовала своего тела, не могла пошевелить ни одним пальцем. Мои конечности свисали вниз, как у безжизненной куклы. Кто прикасался ко мне своими холодными руками, чей холод я ощущала сквозь тонкую ткань? Чьи шелковые одежды при каждом шаге терлись о мою щеку, пылающую от жара?

И этот приятный запах, окутавший меня с ног до головы… Такой, какой бывает только в зеленом саду после сильного дождя. Незабываемый аромат мокрой земли и пропитанных водой растений.

При завороте за очередной угол меня тряхнуло сильнее обычного, и я заметила, как изменилось окружение: каменные стены превратились в узорчатые темные обои, тусклый свет свечей ласкал мое лицо и уже не слепил так, как несколько минут назад.

Одна из черных прядей волос упала на плечо несущего меня человека, и через некоторое время я нашла в себе силы поднять на него взгляд.

Это был Ракхтар. Его длинные густые волосы лежали на спине, но несколько непокорных прядей все же соскользнули со своего места и теперь, как нарочно, щекотали мне лоб.

Я никак не могла сбежать от него, по крайней мере, сейчас, когда мне было трудно даже просто держать глаза открытыми дольше десяти секунд. Но куда он меня нес? Неужели отец уже придумал, как вызволить меня из плена, и скоро я вернусь домой? Это было бы чудесно.

Поверите ли вы мне, если я скажу, что не испытываю страха? У меня действительно не осталось больше сил на него, ни моральных, ни физических. От яда все тело горело неугасимым огнем, и в то же время я дрожала от жуткого холода. Голова была тяжелой, как огромный валун.

Еще один поворот за угол, где свет от канделябра уже почти не виден, и я начала чувствовать, как погружаюсь в беспамятство.

Падала туда, где тьма снова окутывала меня, а мертвый холод тянут к моему телу тысячи когтистых лап.

Эльрисс, Эледир, отец…

Матушка…

Матушка!

 

* * *

 

14 лет назад…

Руки молодой женщины дрогнули, из‑за чего она едва не выронила гроздь сирени. Крупные капли дождя скатывались по тонким пальцам и падали на крохотные лиловые цветы.

Она удивленно обернулась, не зная, услышала ли в самом деле голос дочери, зовущий ее, или это просто было игрой окружающих звуков, слившихся в одну чарующую песню.

– Матушка! – снова раздалось откуда‑то справа.

Женщина повернула голову и увидела бегущую к ней Исилию. Пышное аметистовое платье маленькой принцессы было уже покрыто мокрыми каплями дождя, как и его кружевные полы, которые вот‑вот грозились стать грязно‑серыми.

– Ах, Исилия! – изумленно воскликнула королева, заключая ее в свои нежные объятия. – Моя дорогая, что ты делаешь в саду в такую погоду? Ты можешь простудиться!

Малышка подняла свои большие сиреневые глаза.

– Но мама, ты ведь тоже гуляешь в дождь, почему я не могу гулять с тобой?

 

* * *

 

Миниатюрная белая беседка стояла почти в самом конце сада, скрытая от посторонних глаз высокими кустами сирени и свисающими ветвями цветущей жакаранды.

Маленькая круглолицая Исилия уплетала за обе щеки печенье и запивала горячим травяным чаем, а королева наслаждалась мелодией капель дождя, барабанивших не только по листьям растений, но и по крыше самой беседки. Она закрыла свои яркие лиловые глаза и глубоко вдохнула, на ее миловидном лице с правильными чертами расплылась мягкая улыбка.

Заметив это, девочка отложила сладости в сторону и сделала то же самое: зажмурилась, начав смешно принюхиваться. Но никакого волшебства в итоге так и не последовало, и она нахмурилась, возмущенно засопев.

Увидев это зрелище, женщина звонко рассмеялась.

– Милая, иди ко мне, – позвала она дочь, похлопывая по мягкому дивану. Та спрыгнула с кресла и радостно побежала к ней.

Капли воды сверкали на гроздьях сирени, точно маленькие бриллианты. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь свинцовые тучи и снова исчезавший, отражался в их зеркальной поверхности. Исилия удобно расположилась на диване, положив голову на колени матери. Королева нежно гладила волосы дочери, убирая с ее лица упавшие светлые локоны.

– Матушка, – позвала девочка, – а тебе нравится шум дождя?

– Нравится, – ответила женщина, ласково улыбаясь. – Он может нарисовать в сознании самые невероятные, самые волшебные образы.

– Но почему я ничего не увидела, когда закрыла глаза? – спросила она с грустью в голосе, поднимая голову и глядя на нее.

– Попробуй еще раз, родная, – шепотом подбодрила королева и, наклонившись, прикоснулась пухлыми светло‑розовыми губами ко лбу малышки.

Исилия некоторое время лежала, глядя в круглый потолок беседки, испещренный всевозможными замысловатыми узорами, а потом неспешно опустила веки, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, и внимательно прислушалась.

Холодная, непроницаемая тьма заполнила собою все ее сознание. Она казалась настолько плотной, что ее, наверное, можно было коснуться кончиками пальцев. Но постепенно темнота стала рассеиваться, нехотя уступая свое место возникающей картине с гроздьями сирени, купающимися в ледяных каплях, падающих с серого неба.