Кровь и лунный свет

Мать Агнес пожимает плечами:

– Твои предположения так же хороши, как и мои. Но ее имя не вписали бы в Молебен о Святых без веской на то причины.

Меня, впрочем, больше интересует жизнь Симона до приезда в Коллис. Интересно, он родился и вырос в Мезанусе… или приехал туда лечиться?

 

Глава 13

 

С колоколен монастыря доносится призыв к послеполуденной молитве. Я встаю и хватаю нетронутое имбирное печенье, чтобы забрать с собой.

– Я лучше пойду. Обещаю, что не стану затягивать со следующим визитом так, как с этим.

Магистр Томас прав. Вскоре я вообще не смогу навещать мать Агнес.

Она провожает меня до ворот. А о моих родителях мы так и не заговорили, хотя из‑за них в тот раз и поссорились… Настоятельница молча выпускает меня на улицу, и я прикрываю глаза рукой, пока она закрывает замок и вешает ключи на пояс. Но только я задаюсь вопросом, собирается ли мать Агнес со мной прощаться, как она вдруг наклоняется вперед, просовывая нос между прутьями решетки.

– Катрин…

– Да?

Она тяжело вздыхает, словно собирается с силами, чтобы продолжить разговор.

– Твои родители мертвы. Это правда. Но они любили друг друга и с нетерпением ждали твоего рождения.

Сердце с силой бьется о ребра, пока я жду ее следующих слов, но она больше ничего не говорит.

– И это все? – наконец вырывается у меня. – Это все, что вы мне скажете?

Она отстраняется и отступает назад, словно битва окончена.

– Это все, что имеет значение.

И ни слова о том, почему меня бросили, как только перерезали пуповину. Ни слова о том, почему она прошипела магистру Томасу, когда он забрал меня из аббатства: «Они поймут, если с ней будут плохо обращаться». Словно верила, что когда‑нибудь меня захотят вернуть.

Печенье рассыпается крошками в кулаке.

– Возможно, это все, что имеет значение для вас, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Мать Агнес качает головой:

– Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.

– Жаль, что это не так, – огрызаюсь я. – Мне не нравится жить за высокими стенами и запертыми воротами. Не нравится жить в клетке.

– Мы все живем в клетках, Катрин. И лишь те, кому повезет, смогут выбрать, в каких именно.

Настоятельница отворачивается и направляется к часовне, подпевая молитвенной песне, которую уже затянули сестры.

 

* * *

 

Злость и солнечный свет сливаются воедино, чтобы посеять зерно головной боли, которое быстро разрастается и обвивает виски тугими лозами. Когда я добираюсь до дома, боль полностью сковывает голову, поэтому мне хватает сил лишь подняться в комнату и лечь на кровать. Окно выходит на юго‑восток, поэтому шум, доносящийся от святилища, начинает постепенно стихать по мере того, как у рабочих заканчиваются смены. Сначала замолкают кувалды кузнецов, которыми они куют цепи, гвозди и железные рамы. Затем они счищают сажу со сделанных за день изделий и спорят с мастерами, чьи заказы выполнять завтра первыми. Через некоторое время работу заканчивают каменщики и резчики. Они откладывают свои стамески и берутся за наждачную бумагу, с помощью которой придают большее изящество острым краям блоков и статуй. И, наконец, спускаются те, кто поднимает и укладывает каменные блоки на стены. А вскоре и телеги разъезжаются в разные стороны – торговцы и точильщики инструментов толкают свои вручную, а остальные повозки растаскивают с холма волы.

Город вздыхает и успокаивается. Дым от очагов окутывает здания древесным ароматом с нотками табака из тысячи трубок, которые раскуривают после вечерней трапезы. Госпожа Лафонтен стучит в дверь и заглядывает в комнату, чтобы позвать на ужин, но я притворяюсь спящей, и она уходит. Колокола святилища и многочисленных часовен по всему Коллису призывают верующих к вечерней молитве. Мать Агнес сейчас соберет сестер, прислушиваясь к голосам, чтобы понять, кого нет. Позже тех, кто пропустил литургию, заставят полировать чаши и подсвечники. Я частенько это делала в детстве.

У многих девочек в аббатстве Солис матери – проститутки. Часто – покинувшие аббатство за несколько лет до того, как заняться древнейшим ремеслом. Другие воспитанницы появились из‑за неверности молодых жен, позволивших себя соблазнить, или из‑за богатых мужчин, на уловки которых поддались служанки. Если верить словам настоятельницы, что мои родители любили друг друга, меня нельзя отнести к первым. Но ко вторым – или вообще к третьим, как Маргерит?

Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.

Как только эта фраза всплывает в воспоминаниях, челюсти невольно сжимаются. Они не имели права делать выбор за меня.

Стоп. Мать Агнес сказала – они искренне верили, что я принадлежу Свету, но, видимо, не храму Света. А есть ли разница? Настоятельница никогда не рассказывала, когда умерли родители. Это они оставили меня в аббатстве – или кто‑то другой? И что означает «все живут в клетках»? Может, она хотела сказать, что мать и отец считали монастырь лучшей клеткой, чем та, в которой они жили?

Я переворачиваюсь на другой бок и вижу, что небо стало насыщенного сине‑фиолетового цвета. Яркие солнечные лучи больше не режут глаза, головная боль начинает стихать. С лестницы доносятся шаги Реми, но он поднимается к себе, на третий этаж. Госпожа Лафонтен следует за сыном, но не слышно никаких намеков на то, что и магистр отправился отдыхать. Возможно, он собирает по кусочкам еще один витраж.

К тому моменту, как луна поднимается достаточно высоко, чтобы проникнуть в мою комнату, отбрасывая серебристый луч на пол, головная боль остается лишь воспоминанием, а мои мысли устремляются в другом направлении.

Что лунный свет сделал со мной в переулке? Чем больше проходило времени с нашей с Симоном «прогулки», тем более нелепыми казались мои домыслы. И вскоре я выбросила из головы мысли о лунном свете и магии. Но сейчас внутренний голос зашептал: «А вдруг это действительно так?»