Кудесник

В Чили продолжается вооружённое противостояние между армейскими частями и карабинерами с одной стороны и вооружёнными рабочими дружинами – с другой. На стороне армии – тяжёлое вооружение, а на стороне народа – численность и доступ к критической инфраструктуре. Армия не в состоянии контролировать все объекты, необходимые для функционирования страны. Многочисленные акты саботажа и диверсий захлестнули столицу. Кроме того, правительственные склады контролируются людьми, верными президенту Альенде, в результате чего военные ограничены во времени для достижения договорённостей. Армейские продуктовые запасы заканчиваются.

Дело осложняется публикациями в газете протоколов допросов арестованных агентов ЦРУ, признавших факты подкупа в Чилийской армии и Корпусе Карабинеров. Отмечаются случаи дезертирства путчистов и перехода отдельных подразделений на строну избранной власти.

«ТАСС», 8 июля 1973 года.

 

Ко дню окончания работы стройотряда «Крылья» Виктор предъявил в учётном отделе удостоверение личности офицера и сразу получил лётную книжку стандартного для ВВС вида с указанием вполне приличного налёта в семьдесят часов, из них пятьдесят – на поршневых машинах, и двадцать – на «МиГ‑21», что считалось хорошим результатом даже для выпускника военного училища. А следом ему выписали свидетельство военного лётчика третьего класса с тремя самолётами в разрешительной графе: «Як‑1», «По‑2» и «МиГ‑21». «Су‑24» в книжку не проставили, хотя пилотаж студент Николаев сдал в полном объёме, как и теорию, но это вовсе не беспокоило Виктора. Всё в своё время. Ему очень понравилось летать. Понравилось ощущение слияния с огромной механической птицей, у каждой из которых свой характер, ощущение рвущейся из рук мощи и свободы движения, ощущение – сродни боевому трансу в ба‑гуа.

Получив классность, он мог в следующем семестре быстро сдать теорию и переходить к пилотажу на «Л‑29». «Дельфин» оказался машиной с намного более спокойным характером, чем у «МиГа», и комфортным для пилотажа, так что в удовольствие и интересно полетать и на нём. Кроме того, Виктор договорился с заместителем директора ЛИИ и получил разрешение иногда летать на машинах, проходящих различные испытания. Он не собирался делать это часто, но, периодически орошая дружбу с ЛИИ авиационным керосином, можно летать на строевых машинах хотя бы раз в месяц. Как‑то вдруг для Виктора это стало важным – летать. Он уже не представлял себе жизни, где не будет неба, облаков на расстоянии вытянутой руки, аэродромной суеты и совершенно фантастического ощущения отрыва от всех земных проблем, словно перерождения в ином качестве – из человека земного в человека крылатого.

 

Тем временем в Москве продолжался затянувшийся «бал‑маскарад» разведок мира. Театры, рестораны и прочие заведения просто ломились от посетителей, и среди этой публики уже не так легко было определить иностранца. Благодаря кооперативным ателье и частным домам мод, не только московские красавицы, но и мужчины стали выглядеть вполне презентабельно и модно, и иностранные разведчики, как правило, отлично владеющие языком, практически не отличались внешне от советских граждан.

Но помогало им это мало. Никто не мог нащупать причины изменений в советском политикуме и причины массового внедрения в партийные и государственные органы людей из армии и разведки. Застарелые партийные кадры стали массово уходить на пенсию и не оставаться в Москве, как раньше, а переезжать в один из областных центров по выбору. Как правило, уезжали в Горький, Казань, Ленинград и тому подобные крупные города недалеко от столицы. При этом никто не отбирал полученную квартиру в Москве, и семья часто оставалась жить в ней, но сам отец семейства уезжал в своеобразную ссылку.

Делалось так по причине того, что практически все отставные чиновники продолжали влиять на жизнь своего министерства, и влияние это длилось годами, что в текущей обстановке могло помешать переменам.

А ещё изменилась порочная система распределения, когда львиная доля прибыли от реализации продукции предприятий оседала у торговых организаций и присваивалась ими. Теперь торговая наценка жёстко ограничивалась пятнадцатью процентами, что сначала повлекло уменьшение «чёрных» зарплат в конвертиках, а чуть позже вызвало отток самих торговцев на поиски лучших доходов. Кто‑то организовывал торгово‑посреднические кооперативы, кто‑то уходил в производство, а выиграли при этом именно производители, так как начали получать реальные деньги и вкладывать их в перевооружение предприятия, повышение зарплат и содержание своих социальных программ: садиков, пансионатов, столовых и прочего. Развитие кооперативов в свою очередь оживило мелкую торговлю продуктами и бытовой техникой, и это расширение товаропотока сразу сказалось на общем экономическом здоровье регионов.

Самым удивительным результатом стал резко возросший поток увольнений в партийных организациях, где вовсю лютовал Комитет Партийного Контроля под руководством профессионального разведчика Леонида Шебаршина. Генерал Шебаршин взяток не брал, службу знал хорошо, и партийным работникам вдруг стало неуютно в креслах секретарей ЦК по разным вопросам. Те, кто имел соответствующую профессию, могли перейти на производство, кто‑то уходил в свободное плавание под флагом кооперации, а кто‑то просто получал досрочную пенсию, надеясь с комфортом прожить на сэкономленные средства.

Таких не трогали. И так хватало забот, чтобы ещё и преследовать сбежавших.

Следом «полинял» комсомол, имевший для карьериста смысл только лишь потому, что из комсомольского кресла можно легко пересесть в партийное. А раз такая рокировка сделалась бессмысленной, то и продолжать играть в патриотизм нет никакого резона.

В СССР впервые за много лет образовалась безработица, но не в рабочих специальностях, где всё ещё требовались люди буквально повсюду, а в управленческой сфере. Желающих поруководить всегда много, а руководящих мест стало мало. Государство конечно помогало, как могло: и курсами по обучению разным нужным профессиям, и психологической помощью, но бывшие партийные и комсомольские деятели непременно желали именно руководить, причём за хорошие деньги.

Многие уехали за границу в надежде отыскать там свой Грааль, кто‑то ушёл с понижением на производственные должности, а кто‑то просто тихо спился, не видя никаких перспектив для себя.

Эффект от такого исхода оказался прежде всего психологическим. Страна увидела, что тысячи дармоедов от партии ушли на другую работу, а райкомы, горкомы и обкомы впервые со времён войны опустели настолько, что их начали сводить по три – четыре в одно здание. Городской комитет переезжал в здание райкома, а обком – в старое здание городского комитета. Остальные помещения передавались на баланс города, и город находил им полезное применение. Что‑то переделывалось в школы, что‑то в клубы, а что‑то отдавалось институтам.

И всё происходило без особых фанфар и речёвок. Просто оставшиеся два десятка районных функционеров свозились в одно здание, а в освободившихся помещениях начинали ремонт, и через месяц здание меняло вывеску. И вот тогда приглашали газеты, радио и сообщали людям, что у них появился новый клуб, или школа.

Ещё как‑то держались профсоюзы, но уже все понимали, что и это ненадолго. Их штаты тоже перегружены толпами бюрократов и бездельников, но до них пока ещё не дошли руки. Да и вообще не имелось особого смысла в профсоюзах при наличии трудового кодекса и уголовной ответственности за его нарушение.

С хрустом и скрипом корабль СССР избавлялся от наростов и налипшей дряни. Что‑то отходило спокойно, что‑то отваливалось с куском обшивки, а что‑то приходилось отбивать с помощью такой‑то матери и лома в лице специальных органов.