Меня зовут Зойла

Лиам ждёт меня на выходе, чтобы идти домой вместе. По моему лицу он быстро понимает, что произошло. Какое счастье, что мне не нужно ему объяснять! Я просто приоткрываю ему дверь в своё сознание, позволяя заглянуть к себе в голову. Мы привыкли говорить вслух, чтобы никто не заметил, что нам это не нужно. И сейчас он спрашивает меня об уроках и об утреннем тесте по химии, а я рассказываю ему о чечевичном пюре, которое бабушка, должно быть, приготовила для нас, потому что это последний четверг месяца, а традиции есть традиции, даже если никто не знает, когда они родились и почему. Но попутно мы ведём другой диалог, он мысленно утешает меня, говорит, что всё будет хорошо, и проецирует в моей голове нелепые образы своих одноклассников, дырку в носке учителя философии, который скидывает свои ботинки в классе, когда думает, что его никто не видит, а я отвечаю идиотской улыбкой новенького, который по ошибке зашёл в раздевалку для девочек.

Обратный путь для меня всегда короткий. Мы обходим лес стороной, потому что бабуля Лупе не любит, когда мы в него заходим. Она предпочитает, чтобы мы шли по улицам, хотя это занимает у нас в два раза больше времени. Она редко запрещает нам что‑то делать, поэтому мы слушаемся. Когда отец оставил нас на нижней ступеньке крыльца и попрощался с нами из машины, она стала нашей единственной семьёй.

Когда мы доходим до последнего поворота перед домом, мы бросаемся бегом по подъездной дорожке, смеясь и толкаясь, и Лиам в итоге побеждает. Иногда он позволяет мне победить, но сегодня он знает, что я не нуждаюсь в сочувствии, и на последних метрах набирает темп, перепрыгивает по две ступеньки зараз и без труда первым оказывается у двери. Она заперта, так что нам приходится подождать. Когда бабуля наконец‑то появляется на пороге, её лицо не предвещает ничего хорошего. И хотя я не могу говорить с ней без слов, я знаю, что что‑то случилось. Через несколько секунд я понимаю, в чём дело: стоя у камина, нас ждёт высокий худой юноша в длинном пальто разных оттенков зелёного, слишком тёплом, чтобы оставаться в нём в помещении. Он стоит к нам спиной, но я вижу его большие заострённые уши, проглядывающие сквозь волосы. Он оборачивается.

– Дорогие племянник и племянница, – говорит он, натягивая преувеличенную улыбку, – рад познакомиться с вами.

 

Глава 2

Карта и красный маркер

 

Его пальто почти касается пола, и он стоит так близко к камину, что рискует вспыхнуть. Бабуля смотрит на нас, ничего не говоря, и я без слов спрашиваю Лиама, что происходит. «Он сказал “племянники”», – отвечает он. Я не могу поверить, что этот незнакомец действительно наш дядя. Мы очень мало знаем о маминой семье. Только то, что они эльфы. На самом деле мы никогда не видели никого из них раньше, за исключением фотографий, которые бабуля хранит с тех пор, когда мама была жива. Она говорит, что мы с ней похожи, но я могу только мечтать выглядеть как та красивая женщина, всегда улыбающаяся на камеру. Она выглядит такой счастливой. Лиам унаследовал её рыжие волосы, а я – её маленькие глаза. Но этот остроносый юноша совсем не похож на нас. Может, это ошибка, может, он перепутал племянников или он даже не эльф. Может быть, его уши – просто маскировка. А возможно, всего лишь возможно, он проделал долгий путь, чтобы встретиться с нами, и теперь греется у нашего камина.

Когда папа ушёл, бабуля приняла нас как своих детей, но она и знать ничего не желала про эльфов. Мы не говорим об этом, редко показываем уши в её присутствии, а если мы с Лиамом общаемся без слов, она делает вид, что не замечает. Она давно говорила нам, что эльфы живут далеко и не часто посещают мир людей, поэтому мы никогда не думали, что они появятся. Мы больше не задаём ей вопросов, потому что после разговоров об эльфах её охватывает скорбь, и ей требуется несколько дней, чтобы прийти в себя. Наш отец – её единственный сын, и мы не слышали о нём уже более восьми лет. Наверное, ему было тяжело видеть нас каждый день, мы слишком напоминали ему о маме, и он уехал, чтобы продолжать жить. Но бабуля во всём винит эльфов, и это неудивительно. В детских книжках о них говорится как о чудесных, вечных, любящих природу, неописуемо прекрасных существах, но глядя на этого худого, чрезмерно тепло одетого юношу, я начинаю подозревать, что это неправда. В этих сказках не говорится ни о моей матери, ни о семье, которая её бросила. В них нет ни слова о моей бабушке и моём отце. В этих сказках нам с Лиамом нет места. Пусть оставят себе свою вечность, свои деревья и свою красоту. Теперь уже слишком поздно приходить и напоминать о нашем родстве.

– Нам давно пора познакомиться, – говорит эльф, делая шаг навстречу моему брату.

Лиам протягивает руку и называет своё имя. Эльф слегка поворачивает её, пока не становится видна метка на запястье. Когда он наконец отпускает его руку, Лиам потирает запястье, как будто тёмные линии, с которыми он родился, обжигают его.

– А ты, должно быть, Зойла, – говорит эльф. Но при этом даже не смотрит на меня.

Лиам обнимает меня за плечи, и эльф улыбается.

– Не бойся, мальчик.

Бояться? Почему мы должны бояться юноши, которого можем выгнать из дома, стоит нам захотеть? Это не страх, а отвращение. Папа однажды сказал нам, что эльфы могли бы предотвратить мамину болезнь, и с тех пор я их ненавижу. Их и ту часть меня, которая заставляет всегда оставаться начеку.

Я молча спрашиваю Лиама, знает ли он, к чему это всё. «Расслабься», – отвечает он, хотя на этот раз его голос не успокаивает меня. Когда мы были маленькими, мы всё время говорили без слов и не беспокоились о том, чтобы прятать уши. У нас почти нет фотографий того времени, а на тех немногих, что есть, мы всегда носили шляпы, шарфы или что‑нибудь ещё, чтобы скрыть нашу тайну. Наверное, в какой‑то момент папа объяснил нам, что наша мама – эльф, но ни Лиам, ни я этого не помним. Он был одержим тем, чтобы мы научились прятать свои особенные черты, чтобы никто не знал, кто мы на самом деле, но в конце концов кто‑нибудь начинал задавать вопросы, и ответов, которые мы выучили, оказывалось недостаточно. После этого папа начинал собирать наши вещи и раскладывал на кухонном столе большую карту, которая оставалась там до тех пор, пока он не отмечал какое‑нибудь место красным кружком. Мне было всё равно, что один город, что другой. Но для Лиама это было мучением, потому что ему приходилось идти в школу, где его не знали, и заводить новых друзей. Впрочем, он присоединялся к футбольной или баскетбольной команде или классу лёгкой атлетики и в течение нескольких недель уже был в своей стихии. Учителя обожали его, мамы других детей говорили, что он очень вежлив, и не проходило и месяца, как он уже ходил в гости к одноклассникам, чтобы перекусить, а на доске объявлений в его комнате висело приглашение на день рождения.

Но ничего страшного. Я никогда не чувствовала себя гадким утёнком, потому что Лиам заботится обо мне, знакомит меня со своими друзьями, водит на вечеринки и помогает мне с домашними заданиями. Просто в итоге я всегда чувствовала себя не в своей тарелке, а эти перемены города позволяли мне снова и снова придумывать себе новый образ и мечтать о том, что я такая же нормальная, как и все окружающие меня девушки. Теперь всё по‑другому. Теперь отца нет, и бежать некуда. Теперь, если мои уши вырастут и все меня заметят, не будет большой карты и красного маркера, чтобы отметить следующий пункт назначения.

Наконец я протягиваю руку эльфу, хотя и не отстраняюсь от Лиама. Когда он несильно сжимает её, я чувствую, что его кожа холодная. Но возможно, если я приложу к ней термометр, он этого не покажет. Эльф напоминает мне искусственный лёд, который обжигает на ощупь, фальшивый холод. Я быстро отдёргиваю руку и сдерживаю желание вытереть её о брюки.