Наследие
– Вот так! А теперь – вперёд!
Он оттолкнулся утюгами от пола и въехал в вагон. За окнами уже возникли зимние сумерки, и в вагонах поезда зажгли свет. Неспешно покатив по проходу, старик почти нараспев заговорил своим зычным голосом:
– Любовь людьми правит! Любить – не мёд водой разводить! Люби, Ваня, пока поджечь хочется! Красивая девка – для любви припевка! За хорошую любовь и убить не жалко! Вера горами двигает, а любовь – людьми!
Те пассажиры, что не спали, с интересом уставились на необычную пару. Раздались смешки и одобрительные восклицания. Инвалид сбавил ход. Народ оживился:
– Во чудилы!
– Эт что, внучка твоя?
– Погоди, дай разглядеть!
– Красавица, ты откуда и куда?
– Сяоцзе[1], а ты даёшь? Почём?
К Але потянулись руки, стали трогать и щипать.
Инвалид остановился и возопил громогласно:
– Покажи, дочка, добрым людям крану… то есть рану свою боевую!
Аля подняла руку с отсечённым пальцем вверх.
– В Ши‑Хо зацепили её! Зверски пытали её! Невинной она оказалась! А рана навеки осталась! Билет до Хызыл Чар ей нужен! Подайте те, кто с милосердьем дружен!
Он протянул свою шапку.
В шапку стали бросать мелочь.
– Девк, они тебя голой выпустили?
– Изверги, бля…
– Насильничали, поди?
Инвалид объяснил нараспев, гневно тряся белой бородищей:
– Вышвырнули голой и голодной! Отсекли ей бальчик… то есть пальчик подлецы! Ни отца у ней, ни мамы родной! Нарожали извергов отцы!
Женщина набросила на плечи Али старый рваный платок:
– Прикрой срам, дочка.
– Да они так работают, на жалость давят! – раздался насмешливый голос.
– Конечно…
– Не пизди, муддо! Это бластер, походу видно!
Парень подошёл, взял Алину покалеченную руку, глянул на срез, понюхал:
– Точняк, бластер! Так что заткнись!
– Сволочи, что делают, а?!
– Это нормально. Допрос есть допрос.
– Тамен зонг ши жеян джян![2]
– Ши‑Хо ёбаное…
Инвалид негодующе затряс бородой:
– Правду под лавку не запихнёшь, в таракан, в чемодан не спрячешь! Правда глаза ест, кривдой закусывает! Правдой добрый человек хворается, питается, а неправдой испражняется!
В конце вагона пьяный мужик стал целовать Але сперва руку, потом перешёл на плечи и спину. Друзья его с хохотом оттянули.
– Красавица! – выкрикивал пьяный.
В тамбуре инвалид подсчитал подаяние:
– Восемнадцать таньга, то есть юаней. Мы на верном пути, дочка!
В следующем вагоне третьего класса, где пьяных оказалось ещё больше, желающих поцеловать и потрогать Алю выросло. Её тискали, целовали руки и ноги, жены оттаскивали от неё мужей, сыпались ругательства. Кто‑то дал ей огромные зимние женские трусы с начёсом.
Но подали меньше.
– Для билета твоего не хватает восьми юаней, – подсчитал мелочь инвалид.
За тамбуром начинался второй класс. Едва старик двинулся туда сквозь раскрывшиеся двери, как перед ним возник рядовой войск ЖД УР с автоматом:
– Куда прёшь?
– Прём просить Христа ради условие… то есть милостыню юной жертве произвола дознавателей! – ответил инвалид. – Пропусти нас, служивый, в долгу не останемся.
– Не положено! – Солдат с усмешкой оглядел голую Алю, сидящую на шее старика.
Инвалид протянул ему три юаня:
– Воин, мы по вагону и назад. Кабанчиком метнёмся туда‑сюда, врачальство, начальство не заметит, у тебя авторитета не убудет!
Солдат задумался ненадолго. Потом быстро взял монеты, сунул в карман:
– Только быстро. И дальше не соваться, понял?
– Есть, господин рядовой! – отдал честь инвалид.
Солдат посторонился, пропуская их. Ущипнул Алю за сосок:
– А что, голым теперь больше подают?
Они въехали в вагон второго класса. Здесь было чисто, в открытых купе на мягких нижних и верхних полках сидели и спали пассажиры. Инвалид забасил про любовь, красоту и невинных жертв произвола. Пассажиры посмеивались, но подали только три юаня. И один лейтенант войск радиационной защиты пошёл следом и зашептал Але в ухо “деловое предложение”. Она отрицательно замотала головой.
Нарушив договор с солдатом, инвалид поехал и в следующий вагон. Там тоже был второй класс. И тоже подали три юаня.
– Скупердяи! Мородяи! – тряс бородой старик.
И поехал ещё дальше. Ещё один второй класс. И всего два юаня!
[1] Девушка (кит.).
[2] Они всегда так режут! (кит.)
