Наследие
Мужик косолапо побежал к пакгаузам.
– Наряд, за‑мной! – враскачку, по‑матросски двинулся старшина.
Солдаты зашагали за ним.
– Фартуки хоть есть у тебя, муддо? – крикнул старшина в спину бегущему.
– Сыщутся, а как… – откликнулся тот.
Через час электропогрузчик подвёз к паровозу другой контейнер, полный порезанных на крупные куски человеческих тел.
– Другое дело! – усмехнулся машинист.
– Свежатина, – сумрачно подтвердил старшина.
От кусков человечины шёл пар. С утра не прекращающийся, крупный и влажный дальневосточный снег падал на них.
– Как там? – высунулся Пак.
– Парныя, господин капитан! – крикнул машинист.
– Грузитесь быстрее! Из‑за вас стоим!
Пак недовольно захлопнул окно.
Контейнер принялись грузить.
– Из‑за вас… Не из‑за нас. Навалили синевы, понимаешь… – проворчал машинист, достал папиросу, сунул в усы.
– Им, чертям, токмо воли дай. – Старшина достал свои сигареты, щёлкнул зажигалкой.
– Крысы тыловые, – прикурил у него машинист.
Несмотря на снегопад, солнце кратко глянуло в прореху клочковатых низких туч и сверкнуло искрой в двух каплях человеческой крови на рукаве старшины.
– Нефти достаточно? – вяло спросил он.
– Этого добра во Владике хоть жопой соси, – пробормотал машинист, выпуская дым сквозь усы. – Нефтью хайшеньвэйские[1] залились надолго. А вот с ломтями тут – третий месяц дефицит.
– Мир. Чего ж не ясно…
– Это точно. Мир.
Едва контейнер загрузили, машинист поднялся в паровозную будку, потянул жалейку. Паровоз дал протяжный гудок.
Слегка подуставшая, не очень густая толпа провожающих зашумела, задвигалась, не нарушая оцепления. Появились женские платочки. Ими замахали. За окнами тринадцати вагонов повставали с мест, замахали руками. И сразу же грянули три оркестра: военный ДР, военный РБ[2]и китайский вокзальный.
– Так и не договорились, мудаки… – пробормотал стоящий на подножке Пак и приложил руку в чёрной перчатке к серой кубанке.
И правда: командиры оркестров так и не смогли договориться, кому играть первым. Машинист продул цилиндры, повернул мальчика, и паровоз двинулся с места.
Но вдруг, под какофонию трёх прощальных маршей, раздался тревожный сигнал – вызов в балаболе, висящем слева на куртке у Пака.
– Начальник ТСЭ‑4 капитан Пак! – проговорил он.
– Товарищ капитан, полковник госбезопасности Хэй Тао, – заговорил балабол по‑русски с китайским акцентом. – Приказываю срочно прицепить к поезду спецвагон.
– Есть прицепить спецвагон! – ответил Пак на отличном китайском.
– В Ачинске его у вас примут. Ясно? – продолжил по‑китайски Хэй Тао.
– Так точно, товарищ полковник, – ответил Пак.
Пак переключил балабол на будку паровоза:
– Стоп‑машина!
Машинист остановил поезд.
– Подцепить спецвагон!
В будке машинист резко повернулся к старшему помощнику:
– Цепляют нам iron maiden, понял, а?
– Четырнадцатым?
– А то как! Суки! Там ещё тонн восемь!
– Вспотеем, Михалыч! – усмехнулся один из кочегаров.
– Придётся в Бикине заправляться, – осторожно пробормотал младший помощник.
– Трепанги ёбаные! – Машинист злобно сплюнул на жирный от нефти пол. – Каждый раз навесят в последний момент.
– Суки, ясное дело, – согласился старпом.
– Может, там парных ломтей подкинут? – пожал плечом младпом.
Дознавательный спецвагон, в народе именуемый iron maiden, а по‑китайски – Ши‑Хо[3], быстро подогнали и подцепили к тринадцатому, последнему вагону транссибирского экспресса № 4. Этот вагон был серый, без окон, с большим красным стандартным номером 21, с тремя дверями, одна из которых – низкая, квадратная – была сзади, в торце вагона и предназначалась для выбрасывания трупов по ходу поезда.
Машинист снова повернул мальчика. Паровоз пошёл. Два оркестра уже отыграли свои марши, трубачи вытряхивали слюну из мундштуков, и лишь упорный забайкальский, руководимый молодым и честолюбивым прапорщиком Терентьевым, всё дудел и дудел “Прощание славянки”. Терентьев яростно, как перед расстрелом, дирижировал. – Кувалда! – произнёс машинист, подводя пыхтящий паровоз ко второму семафору.
[1] Хайшеньвэй – Залив трепанга, китайское название Владивостока.
[2] Республика Байкал.
[3] Стиснутые зубы (кит.).
