Наследие
Бластер белоруса развалил мальчика с макушки на две половины. Половины не успели упасть, как их подцепили крюками и зашвырнули в контейнер.
Девочка сидела на полу, дрожа мелкой дрожью.
– А эта пусть от волков побегает.
Один из подручных привычно распахнул квадратную дверь.
– Марадона! – скомандовал Гузь.
Здоровенный и высокий алтаец отступил назад, размахнулся и дал девочке такого пинка, что та, как кукла, вылетела в квадратное пространство двери.
– Один – ноль! – произнёс алтаец мясистыми губищами и смачно харкнул на пол.
Следующими были братья из Хабаровска – полурусские‑полукитайцы. Как их ни подвешивали на дыбу, как ни жгли, они кричали одно:
– Коммивояжёры!
Лю собственноручно стал отрезать им ноги по кускам, но следствию это не помогло. Исходя кровавой пеной, братья вопили от боли, но стояли на своём:
– Коммивояжёры!!!
Тела их были татуированы агрессивными живыми татуировками, которые о многом говорили.
Лю плюнул им в лица.
– На ломти… – недовольно зевнул есаул, достал фляжку с коньяком и сделал глоток.
Братьев покромсали.
Ядерные китайские бластеры работали чисто – ни капли крови на полу, резаные части обугливались под режущими лучами тут же. Вытяжка, работающая в вагоне № 21 на полную мощь, удаляла горький дым.
Следующей из клетки выволокли очень полную женщину. Она так вопила и хваталась за других задержанных, что понадобилось три крюка. Алтайка. Хозяйка горной гостиницы.
– Кто жил у тебя во время войны?
– Крестьяне мои! У них дома все посгорали, авианалёт казахский, всех приютила, всех спасла, всех кормила, всех молоком своим, как мать, вспоила, а теперь терплю за доброту свою!
Но едва её грузное, мучнистое тело стали поднимать на дыбу, она завопила другое:
– ПВО! Казахи!! Муж сбежал! Сыночка в жаяу эскер забрали, потом якуты пришли, штабные, штаб, штаб, шта‑а‑а‑аб!! эве корганиси, номер двенадцать, я не виновата!
– Имена штабных! Память! Лица!
Память у толстухи оказалась прекрасной. Лю надел ей на голову голограмму, и все лица казахских военных возникли, со званиями, био‑сомой, кустами. 12, 26, 35 имён.
– Осиное гнездо! – заключил довольный Лю.
– Куда её? – спросил Гузь.
– За правду – свобода.
– Побегай от волков, пухлая!
Открылся квадрат с заснеженным железнодорожным полотном, уходящим в зимний невысокий лес. Женщину толкнули в проём, но белый, красивый, гладкокожий зад её застрял. Он оказался больше квадратной двери.
– Нефритовая жопа! – усмехнулся Лю.
– Марадона! – скомандовал есаул.
Удар. Полное белое тело закувыркалось на рельсах.
Следующим вытянули старика‑алтайца.
– Где твой сын, полковник ВДВ, дезертир и предатель?
Старик бормотал непонятное.
– Где он прячется?
Старый тряс головой по‑козлиному и что‑то блеял. На дыбе он тут же потерял сознание.
– Вколите ему йоку женчан! – приказал Лю.
Вкололи весёлую правду. С вывернутыми, порванными плечами, худой как жердь старикан вдруг вскочил и расхохотался.
– Сел медведь‑медведь на лося‑лося, да и поехал к волку‑волку на свадебку‑свадебку, чтобы от пуза‑пуза натрескаться барсучьего сала‑сала‑сала, – заговорил он громко, нараспев по‑алтайски. – А умный волк‑волк сальце‑то припрятал в тайном местечке‑местечке, в дупле‑дупле у совы‑совы, сова‑сова сидит‑сидит, на всех глядит‑глядит, улетать не хочет‑хочет!
– Что мешает сове улететь? – спросил Лю.
– Яйцо‑яйцо! – расхохотался дед.
– Ченсе ку[1], – расшифровал Лю и тут же скинул своим инфу.
Деда рассекли.
Крюк в раколовке зацепил длинноволосого парня.
– Я сам пойду, не надо, – спокойно произнёс он.
Вылез из клетки, встал перед дознавателями.
– Ты поэт‑вредитель, – глянул Гузь его протокольную голограмму.
– И горжусь этим, – с достоинством ответил парень.
– Пацифист?
– И горжусь этим.
– Дезертир?
– И горжусь этим.
– Сопротивленец?
– И горжусь этим.
– Что писал?
Парень тряхнул волосами и задекламировал:
Озадачили меня
Военкомы из района:
– Потроха на толь менять,
Мозг – на прелую солому.
И не вякай поперёк,
Одного тебя не хватит,
[1] Склад оружия (кит.).
