Отделенные

– Ну… Всякое, – невнятно выдавил он и отвел глаза.

Фар заметил, как тот дрожит, и решил, что говорить о прошлом не стоит. Иначе старый друг умрет от страха.

«Зачем подошел? – недоумевал про себя оборотень. – Так трясется… Но шум не стал поднимать…»

– Как семья?

– Помнишь тестя нашего кузнеца? – Талек говорил, вперив взгляд в землю. – Вот, на племяннице его женился. На сносях, третьенького ждем. – Он поднял глаза и тут же опустил. – А ты никак в наемники подался?

– Ага. Рад, что у тебя все хорошо.

– Ирма‑то совсем выросла.

Фар остолбенел, услышав о младшей сестре. Сердце его будто треснуло пополам.

– И хорошенькая такая… Была бы красавицей, кабы не шрамы.

– Она жива? – переспросил оборотень, едва понимая, о чем говорит Талек.

– Жива… Травница наша ее вы́ходила. Ирма у ней и стала жить, сироткою‑то.

В последнем слове Фару почудилось осуждение. Сиротка…

– Слушай, тогда… – Талек облизал пересохшие губы, – говаривали‑то всякое, да… Вестей от наших давно нету, – вдруг выпалил он.

Фар плохо соображал из‑за свалившейся на него новости. Захотелось отрезвляюще холодного взгляда эльфийки. А Талек внезапно затараторил:

– Северные‑то тут редко бывают, сам знаешь, да только слухи плохие там ходят, но досюда вроде не дошли еще… – Он запнулся, сглотнул. – О Тварях болтают, – прошептал будто невпопад Талек.

– О чащобных Тварях?

Фаргрен нахмурился. Не надо ледяной ведьмы. Достаточно слова, на которое все наемники тут же делают стойку, даже если не ходят в Чащи.

– Мои‑то обещались сестру прислать до пахоты, жене помогать. И до сих пор никого. Твари, не Твари, я боюсь, кабы с нею по дороге что не стряслось. – Талек поднял взгляд и уже не отвел. – А если Твари там на севере или что… – он часто задышал. – Не знаю, что у тебя за дело и где, но не мог бы ты глянуть, как дома? Тебе ведь не страшно, ты же сам почти…

«…Тварь», – закончил про себя Фар.

– Я бы сам поехал, – тараторил Талек, – сидеть уж невмоготу, нутром беду чую, да только как жену оставить‑то? Детей?

Он замолк. От его взгляда Фару стало не по себе.

– Посмотрим, что можно сделать.

– А возвращаться ты через Пеньки будешь, а? Ты, если можешь, вернись, я… Не скажу никому, я…

– Я не знаю, Талек, как будет. Но что смогу – сделаю.

Лицо Талека исказилось до ужаса странной и болезненной гримасой – он, кажется, пытался улыбнуться.

– Л‑ладно, спасибо, пойду я, забот невпроворот, удачи, – скомкано бросил Талек и ушел.

Фаргрен постоял, поглядел ему вслед и вернулся к отряду.

– Едем? – спросил Лорин.

Все уже сидели верхом. Фар молча кивнул и вскочил в седло.

– Кто это был? – полюбопытствовал Рейт, когда они выехали из селения.

– Старый знакомый, – хмуро ответил Фаргрен. – Слушайте, он сказал, с самых северных деревень нет никаких вестей. И дальше на север болтают вроде как о Тварях.

– Как давно?

– Не знаю. До сева к нему должна приехать сестра. Но еще не приехала.

– Хорошо знаешь эти места?

– Да, – коротко ответил Фаргрен, не желая вдаваться в подробности.

И почему он не умеет морозить голосом, как Мильхэ?

Фар ехал и думал. Не о задании, не о семье Талека, не о Тварях. А совсем о другом.

«Ирма, Ирма… – повторял он в мыслях имя сестры, и сердце будто начинало биться сильнее. – Увидеть бы ее. Хоть одним глазком».

Вскоре после того, как отряд выехал из Пеньков, дорожная земля размякла, развязла, стала цепляться за лошадиные ноги, плевать грязью и словно тянуть назад.

«Дальше дорога, наверное, совсем испортится», – подумал Фаргрен.

Мысль его резко скакнула к сестре, и он ужаснулся: Ирма теперь порченая. Жива, но вряд ли счастлива.

Ведь порченых – тех, с кем случилась страшная беда в детстве, – считают приносящими несчастье. Порченых не любят. Не так, конечно, как оборотней, но… От снасильничанных детей отказываются, от украденных, проданных в рабство и потом каким‑то чудом вернувшихся домой – отказываются. От осиротевших в малолетстве, от получивших страшное увечье, от почти растерзанных зверями… Отказываются. Отказываются и прогоняют. Ведь раз в самом начале жизни случилась такая беда, то нет на них божьего благословения. И все, с кем они будут близки, тоже этого благословения лишатся. А кто хочет быть несчастным?

Раньше Фар никогда особенно не думал о порченых. Хватало своих горестей. Но теперь…

Как же жила Ирма все это время?

«Талек сказал, травница ее вы́ходила, – вспомнил он, – значит, ей помогли, не прогнали».

Может, у нее все не так плохо?

 

Глава 2. Дополнения и поправки

 

 

1 день 3 месяца 524 года новой эпохи

 

Эйсгейр сидел в своей любимой комнате. На его коленях лежала толстая книга, но смотрел он на стену перед собой. С портрета, окаймленного серебряными ветвями, на рыцаря глядела женщина с золотыми волосами. Ее изумительно синие глаза казались живыми. Лучшие художники Севера создали этот образ по описанию Эйсгейра. Взгляд его задержался на ложбинке между ключицами. Он так любил целовать ее…

Порой Эйсгейр думал, что в жизни Эльвейг, скорее всего, не была настолько красивой. Но такой он ее помнил: свою первую любовь, первую женщину, первую жену. За нее он поставил на колени половину древних орочьих кланов. За любовь всей своей жизни, как он думал когда‑то, еще не зная, насколько далекой от него окажется смерть.

Иногда рыцарю чудилось, будто все это ему лишь приснилось: он и его нежная Эльвейг. Сон, случившийся наяву так давно, что уже и кости ее обратились в прах. Как и кости ее детей, внуков и даже правнуков. А он сам все еще здесь, в Ледяном дворце, в Эйсстурме, городе, который строил вместе с ней. Для нее.