Пепел Нетесаного трона. На руинах империи

У Гвенны в горле стояла горькая желчь. Ей почудилось, что сейчас и она свалится, только падать было не время.

Она совладала с собой, метнулась к Кворе, забросила ее себе на плечи.

– Давай в обход, зайдем с севера.

Говоря, она смотрела, как с северного конца Бань высыпают на улицу мятежники – десятки, сотни. С юга была та же картина. Когда загорелся зал, все бросились к самым очевидным выходам.

– Если зайти с того края… – снова заговорила Гвенна, но добраться туда в обход плотной толпы было невозможно.

Позади, к северу от нее, раздался крик, и почти тотчас же в мостовую у ее ног ударил арбалетный болт.

– Надо уходить, – проговорила Анник.

В ее голосе не было сожаления, вообще не было чувства.

– Я иду обратно, – ответила Гвенна. – Ты выноси Квору, а я вернусь.

Враг был в смятении, еще не опомнился от паники. Если скрыться от арбалетчиков, сквозь толпу она проскользнет незамеченной, войдет внутрь…

– Гвенна Шарп. – Голубые глаза лучницы горели огнем. – Ты не имеешь права.

Гвенна уставилась на нее. Анник никогда не говорила таким тоном.

– Отбить друга?

– Погибнуть, не закончив дела.

– Я не погибать возвращаюсь.

– Именно погибать. Ты не выдержала удара и хочешь разом со всем покончить.

У Гвенны отвисла челюсть. Она искала слов, чтобы возразить, но нашла только одно:

– Талал…

– Он солдат. Ты тоже. Выбор трудный, выбирать обязана ты.

В горле у Гвенны засела острая кость. Что угодно, только не это. Лучше уж клинок в глаз. Меч в живот. Однако в присяге кеттрал ни слова не говорилось о том, что будет легко. Она так скрипнула зубами, что показалось, сейчас раскрошатся; поправила Квору на плечах и, отвернувшись от боя, от огня, от друзей – мертвого и обреченного, – бросилась бежать в ночь.

 

2

 

 

На то, чтобы выкрасть лодку и ускользнуть из Домбанга, ушла почти вся ночь. И каждую минуту этой ночи Гвенна разрывалась надвое. Половина требовала вернуться, прорубить дорогу сквозь руины Бань и резать всех, кто там остался, пока не отыщет Талала или не умрет. Другая – умная половина, лучшая половина, та половина, которая не подвела под гибель соратников по крылу, – понимала, что глупее ничего не придумаешь.

Джак погиб. Король Рассвета мертв. Талал, по всей вероятности, мертв. Квора не приходит в сознание, не может ни стоять, ни плыть, а у Анник осталось всего две стрелы. У легионов, по слухам, был закон не оставлять своих. Чтобы выручить обреченного солдата, гибли целые отряды. Кеттрал не были так мягкосердечны.

«Спаси тех, кого можно спасти, – писал Гендран, – и оставь тех, кого нельзя».

В этом была жестокая мудрость, но, работая веслами украденной лодки в каналах между покосившимися халупами городской окраины, а потом в лабиринте проток, Гвенна гадала, много ли друзей бросил на смерть в пожаре сам Гендран.

Анник всю дорогу простояла на корме лодки – узкого «ласточкина хвоста». Одну стрелу она истратила в середине ночи, убив крокодила длиной в двенадцать футов. Хорошо, что обошлось крокодилом. Все остальные твари дельты реки Ширван были ядовиты: шершни, пауки, даже поганые лягушки, а клинки – пусть и клинки кеттрал – не лучшая защита от шершней. За два месяца на якорной стоянке в восточной части дельты аннурцы потеряли двадцать восемь человек – одни умерли от болезней, других убили крокодилы и квирны, третьи просто… пропали: вышли из Домбанга и затерялись в тысячах проток. Кеттрал, конечно, эти опасности не касались. У них была птица – пока Гвенна ее не потеряла.

– Не потеряла, – напомнила она себе, – а прикончила.

Всю долгую ночь, сидя на веслах, она видела перед глазами кричащего Короля Рассвета – как он бил клювом, как Джак рубил клинками, не замечая болта в животе… Как Талал, заваливаясь вперед, тянул руки, из последних сил бросая Квору в дверной проем.

Ей полагалось бы вернуться на корабль обессиленной – летела, потом сражалась, потом гребла, – но, когда к рассвету впереди показался «Лев Аннура», трехмачтовый флагман «флота умиротворения Домбанга», она ощущала только отчаянное нутряное нетерпение без смысла и цели, словно что‑то пожирало ее изнутри.

– Сдадим Квору врачу, – сказала она, затабанив веслами под веревочным трапом, – запасемся стрелами, провиантом и водой, возьмем побольше взрывчатки и вернемся.

– Уже светло, – напомнила Анник, покосившись на небо.

– Значит, бросим якорь у самого города и пересидим до темноты в гребаных камышах, – прорычала Гвенна. – Мы его там не оставим.

Лучница не успела ответить: над перилами фальшборта показались головы аннурских арбалетчиков. «Лев» стоял далеко от города, местные рыбаки и патрульные к нему не добирались. И все же на корабле, потерявшем за два месяца двадцать восемь человек, никто не мог расслабиться. У Фрома была тысяча недостатков, но неосторожности среди них не числилось. На мачте днем и ночью дежурили дозорные. Их лодчонку должны были заметить, едва она показала нос из‑за последней излучины, и рыжие волосы Гвенны или то, что от них осталось, должны были узнать издалека, но смотревшие на них сверху казались нервозными, а пахли того хуже.

– Вернулись кеттрал! – крикнула она наверх. – Шарп и Френча. У нас раненая.

Она подняла весла на борт и, не дожидаясь ответа, взвалила Квору на плечи. От движения у той сползла одна повязка. Ткань черной формы пропиталась горячей скользкой кровью.

– Сама влезу, – выдавила Квора.

– Ты хоть держись, и на том спасибо, – отозвалась Гвенна, взбираясь по трапу.

Она и с грузом на плечах мигом оказалась на палубе. Солдаты, когда она перекинулась через перила, уставились на нее недоуменными собачьими глазами. Их смятение было понятно: ждали возвращения пятерых кеттрал на огромной птице, а не двух с половиной на краденой лодке. И все же должен же был часовой их предупредить.

– Цельтесь в другую сторону, поганцы! – рявкнула Гвенна и ткнула пальцем в первого попавшегося. – Ты! Отнеси Квору к врачу, а ты загрузи в лодку пайки и полный пакет первой помощи. И заодно веревки – самые легкие и крепкие.

– Что случилось? – выговорил один из солдат. – Где птица?