Пепел Нетесаного трона. На руинах империи

Отозвался неожиданно тихо, с каменным спокойствием, если не равнодушием, но как при этом скривил губы!

– Меня зовут не так, – покачал головой Рук.

– Разве не так мы тебя назвали? – вскинул Удав обрубок брови. – Избранник богов!

– Меня давно так никто не называет.

Десятки людей смотрели на них молча, как смотрели на все их стычки пятнадцатью годами раньше.

– Зачем ты вернулся? – спросил наконец Удав. – Пока тебя не было, мы не строили бань, не набивали перин, даже для избранных богами.

– Я не ради бань ушел в Домбанг, – возразил Рук, – и не для того вернулся, чтобы переругиваться с тобой. Мы уже не дети.

Удав открыл было рот, потом покачал головой и сплюнул в неподвижную воду. Круги, расходясь все шире, растворились среди тростника.

– Зачем ты пришел?

Рук выдержал его обжигающий взгляд, затем обвел глазами собравшихся вуо‑тонов.

– Мне нужно поговорить со свидетелем. Возможно, Дарованная страна под угрозой.

Удав, к его удивлению, ответил злым лающим смешком.

– Возможно? Почему, ты думаешь, мы стоим здесь, в Омутах?

Рук проглотил сразу десяток вопросов. Прилюдный допрос на деревенском причале едва ли обернется добром. Он, как в плащ, закутался в кротость.

– Отведешь меня к свидетелю?

– Ты предпочитаешь труп воину? – вздернул уголки губ Удав.

Горе клинком пронзило сердце.

– Он умер?

Вождь вуо‑тонов был уже стар, когда Рук навсегда покинул селение, его темная кожа иссохла и покрылась морщинами, суставы скрипели – и все же в его единственном глазу было еще столько жизни…

– Близок к тому, – равнодушно бросил Удав. – Дело пары недель. Может, нескольких месяцев.

– Я должен с ним поговорить.

– Как срочно! Скажи, с каких это пор тебя так заботит покинутая тобой страна?

– Я плыву своим руслом.

– Ты сбежал!

Жаркая ярость окрасила лицо Удава в цвет крови. Гнев поднялся в ответ и в груди Рука.

«Прошу, богиня, помоги мне любить этого человека…»

Богиня молчала. В камышах всхлипывали горзлы.

На этом пропеченном солнцем плотике Руку показалось вдруг, что он не пробирался к вуо‑тонам через текучий лабиринт, а шел назад, в собственное прошлое. Дни и ночи, дышавшие влажным зеленым зноем, скользящие за бортом копья тростника, голоса живых и умирающих созданий, молчание мертвых – все вошло в него сызнова, как горящий в жилах змеиный яд. Хлестнуло наотмашь солнце, заныли мышцы, зазвенела струной красота этих мест – всего три дня в дельте, и память тела проклюнулась, как из яйца, и клыкастая, когтистая часть его существа зашевелилась, разминая мышцы, испытывая силу. Потянулась к свету и теплу, желая прежнего: мяса и крови, чтобы утолить голод.

– Бежал? – тихо, шевельнув бровью, повторил он. – Нет.

Удав скривил губы:

– Погляди на себя. – Он ткнул в Рука пальцем. – Дряблые плечи, волдыри на ладонях. Ты ушел в город, потому что мягок телом.

Рук поднял ладонь, показав всем двойной прокол от змеиных зубов.

Невозмутимые вуо‑тоны не ахают, но по толпе, словно ветер лизнул тихую воду, пробежал короткий вздох.

– Хозяйка танцев, – просто сказал Рук.

Удав скроил пренебрежительную усмешку:

– Так ты не только размяк, но стал глуп и нерасторопен.

– Я жив, – ответил Рук и улыбнулся – недоброй улыбкой. – Если ты не забыл, я воспитан вашими богами. Они растили меня с младенчества, и я, хотя поклоняюсь теперь другой госпоже, помню все, чему они меня учили.

– Помнишь, значит? – Удав сплюнул.

Голос звучал по‑прежнему зло и вызывающе, но в глубине таилась новая нотка – давнее обиженное недоумение, большое и зубастое, как столетний крокодил. Жрец Эйры, расслышав эту нотку и распознав за ней смятение и боль, попытался бы проложить путь к миру. Так поступила бы Бьен. Так поступил бы и Рук – в другой день и в другом месте.

Но они были здесь и сейчас. Сколько ни молился, он не услышал в своем сердце голоса Эйры.

– Теперь я буду говорить со свидетелем.

Удав не сразу, но отступил с дороги, отвесив издевательский поклон на домбангский манер.

– Ступай. Говори. Он догнивает на крайнем с запада плоту. Пока вы с ним будете восхвалять друг друга, мы позаботимся об охране поселка.

 

* * *

 

В Домбанге верховные жрецы Трех жили в отдалении от тех, кого вели за собой, – кроме только Ванг Во, отказавшейся покидать Арену. Укрывшись за высокими храмовыми стенами, окруженные множеством услужливых приверженцев, они появлялись только для проведения обрядов, которые поддерживали гордость и стойкость горожан, после чего снова скрывались за тиковыми воротами. У вуо‑тонов не было тиковых досок, и ворот не было. Хижина свидетеля плавала на западном конце поселка, не отмеченная ни девизами, ни гербами. Такая могла принадлежать кому угодно: молодому семейству, вязальщику, рыбаку – если бы не фиалки дельты, буйно цветущие в глиняных горшках перед входом.

Рук постоял молча, собрался с мыслями и шагнул на порог. Он один раз стукнул полой деревянной колотушкой.

Теплая тишина сочилась между связками тростника.

Он постучался еще раз, подождал, а потом снял кожаную петлю с крюков и, отворив дверь, вошел.

Его захлестнула густая мешанина запахов: бульон и пот, моча из неопорожненного горшка, сладкий трубочный дым и что‑то плотное, густое и неуместное, в чем Рук заподозрил болезнь. Темнота висела здесь, словно отсыревшая тяжелая одежда на бельевой веревке. Он различил у самой двери глиняные кувшины, прислоненные к стене остроги, в глубине – смутные очертания корзин и там же, на подстилке у дальней стены красновато‑черное свечение: свернувшегося, как ребенок, спящего.

Сзади шепотом хлопнула закрывшаяся дверь.

Рук подождал, пока не привыкнут глаза, и шагнул вперед, чтобы встать на колени у циновки.