Пещера
Кович снова сел на пол – прямо перед Павлой:
– Ты понимаешь, ЧТО произошло? А, Павла?..
Павла помолчала. Хмыкнула, прогнусавила голосом противной дикторши:
– «Сон ее был глубок, и смерть пришла естественно!»
Воистину, короткое общение с Тританом пошло ей на пользу. Она стала свободнее обращаться с некоторыми понятиями.
Кович, впрочем, с Тританом не общался; он дернулся, как от удара:
– Ты не могла бы…
– Извините, – сказала Павла, испуганная собственным цинизмом. – Я не хотела, честно… Это… я тоже, понимаете, немножко не в себе…
– Мы с тобой оба ненормальные, – сказал Кович с горечью.
Некоторое время они думали каждый о своем – потом Кович поднял голову:
– Павла… А та машина, вчерашняя, – тоже повезло?..
Павла смотрела на него непонимающе. При слове «машина» вспоминался лимузин, в который ее усадил сегодня Тритан… и еще почему‑то тюбик помады в щели тротуара.
– Какая машина?
Глаза Ковича округлились; она почему‑то испугалась:
– Да какая машина‑то?..
Кович заговорил, медленно и четко, будто втолковывая роль непонятливой актрисе; по мере того как развивался его рассказ, из Павлиной головы выветривались и сегодняшний день, и усталость, и остатки хмеля. Ладони взмокли – так, что их приходилось то и дело вытирать о колени.
– Вам показалось, – сказала она наконец.
Кович усмехнулся – достаточно печально.
– Вам показалось, – пробормотала Павла почти сквозь слезы – и в этот момент вспомнила.
Да, был тюбик помады, который она выронила перед подъездом. Только он занимал в ту секунду ее мысли – только он; подобрать его казалось делом жизни, она не обратила внимания на порыв ветра, промелькнувший мимо силуэт…
Кович смотрел, как она вспоминает. С интересом смотрел – режиссеру всегда интересен процесс. Что происходит с человеком, как он меняется изнутри…
– Это случайно, – сказала Павла сама себе, а страх рос, цеплялся в нее восемнадцатью когтями, повисал на ее душе, как кошка на гардине. – Это случайно. Машина… СПЕЦИАЛЬНО на человека? Чтобы СБИТЬ? Это же… Бред. Так не бывает…
Кович пожал плечами.
– Ну, спасибо, что вы мне сказали, – пробормотала Павла в пол. – Хотя лучше бы я… не знала, и ладно себе. Случайность…
– Случайность, – эхом отозвался Кович. – Как в Пещере. Трижды случайность… Я уж думал – может, это со МНОЙ не все в порядке?..
В дверь робко поскреблись; старушка с тряпкой заглянула – и испуганно закрыла дверь. Павла подумала, что старушка будет ждать и час, и два – до утра будет ждать старушка, пока главный не наговорится, не освободит кабинет, предоставив бабушке почетное право собрать пыль, осевшую на мебель в процессе творчества…
Павла вздохнула. Кович сидел к ней боком, хмурый, какой‑то жалкий, будто горный орел, который вообще‑то могуч, но вот в данный конкретный момент устал и болен…
– Да вообще‑то, – она улыбнулась, вдруг почувствовав превосходство своей осведомленности, – вообще‑то бывают такие случаи… Антивиктимное поведение, чего проще. А потому не убивайтесь так…
В ее планы не входило рассказывать много – но она увлеклась. Кович слушал внимательно и напряженно; Павла рассказала о Доде Дарнице, о противных датчиках и идиотских вопросах, и о Тритане рассказала тоже – разумеется, ресторан «Ночь» упомянут не был.
– Это что‑то вроде социальной программы, и я у них – ценный экспонат. – Она улыбнулась. – Странности есть, конечно, но в целом они очень интересные, симпатичные люди…
Рассуждая столь благосклонно, она имела в виду исключительно Тритана. Но Кович не мог этого знать.
– Ты им сказала? – негромко спросил Кович.
Павла помолчала. Переспросила осторожно:
– О чем?
Кович поднялся, опрокинув недопитую чашку кофе. Прошелся по кабинету, облокотился о письменный стол:
– О том, что мы встретились, они, надо полагать, знают. Ты говорила им о том, что мы друг друга УЗНАЛИ?
Павла молчала.
Под окном оживленно переговаривались – работники театра расползались после спектакля; кто‑то засмеялся. Хлопнула дверь.
Собственно говоря, сегодня она не сказала Тритану… о Ковиче. Возможно, зря. И потом, она ведь решила сказать в следующий раз…
Кович уловил ее колебание:
– Не говори. Не стоит, Павла. Послушай… умного человека. Ну зачем мне… зачем нам это надо?.. Кого это интересует, это наши личные, интимные дела… Ты ведь не рассказываешь всем подряд, с кем ты спишь?..
Павла спала с гномом, вышитым на одеяле, – однако признаваться в этом Ковичу действительно не стала. Тот воспринял ее молчание как подтверждение собственным словам:
– Вот видишь… Сохрани… нашу скромную тайну. Сделай мне одолжение.
Павла молчала.
Ей не хотелось вступать в спор – но и давать обещаний не хотелось тоже.
– Я подумаю, – примирительно сказала она наконец. – Как… обернется… постараюсь.
Едва успев выйти из театра, она шарахнулась от скромной добродетельной машины, которая медленно шла по противоположной стороне улицы и абсолютно никого не трогала.
Глава третья
