Почти врач

Я не спешил, времени вагон. Пусть лучше американец меня ждет. Зашел в гастроном, как раз выбросили пельмени, удачно затарился пятью пачками. Парни все равно слопают всё, что на стол ни поставь. Кузьме взял минтая, потом увидел, что нет очереди в молочный отдел – набрал молока, кефира, творога и глазированных сырков. Будет чем позавтракать.

Вышел из гастронома, посмотрел – и вернулся домой. Ну а что, мне пельмени с минтаем за собой таскать? Первое слипнется, второе потечет. А ехать мне – всего минут пятнадцать. Остановку здесь, еще одну – по кольцу. Но предусмотрительный американец уже сидел на ужасно неудобной скамейке, высматривал меня. Дальше прямо как в шпионском кино всё было – и переход на голубую ветку, и прыжок в последнюю секунду в разные вагоны.

Сдается мне, что все эти фокусы для нормальной наружки – что мёртвому припарка. Если бы пасли, то вычислили бы, особенно таких неопытных в слежке людей. Но мы так же раздельно вышли на поверхность на «Филевском парке», прошли по Минской и углубились в аллейки собственно парка. Всё Александру было не так – то слишком видно, то неудобно. В итоге мы дотащились до летнего кинотеатра. Километра полтора, не меньше. И только там расположились на старорежимной зеленой лавочке. Да тут даже алкашей нет! Вот потеплеет, тогда да. А сейчас мы тут одни, никто не помешает.

– Вот ваш экземпляр договора, – я вытащил из дипломата ту же синюю папочку, что давал мне Раппопорт. – Замечаний нет, меня устраивает. Вот описание процесса, – на свет появился простой тетрадный листик.

– Спасибо, господин Панов, – протянул руку американец. – Я был уверен, что наше сотрудничество…

– Куда? – я выдернул бумажку из его цепких пальцев. – Сейчас можете переписать. Или запомнить. Но сам листочек я уничтожу.

Дурь, конечно, у него же моя подпись на договоре есть. Начнут шмонать – найдут. Хотя, скорее всего, он через посольство отправит как‑нибудь. Но я ни под каким видом не хотел отдавать ему собственноручно написанный текст. Пусть корячится.

Закончил он быстро, минут за десять, записывал себе в блокнотик сразу на английском. А что там такого выдающегося? Не бином Ньютона. Вот тебе изотоп, вот фермент, а сбоку стоит спектрометр. Как говорил Аркадий Исакович Райкин: «Берите, люди, пользуйтесь!»

А когда он, облегченно выдохнув, начал записную книжечку закрывать, я остановил его.

– Но раз мы вышли на такой уровень взаимоотношений, то вот еще предложение, – и я показал ему корявый рисунок того самого костыля.

Ого, а глазки‑то загорелись. Ты азартен, Парамоша… Вот что тебя губит! Небось, в уме уже нолики забегали.

– Пятьдесят тысяч! – прошептал он. – На ваш счет! Сразу!

– Дорогой товарищ, опять вы меня за слабоумного принимаете. Роялти. Семь процентов. Включая передачу прав. Пожизненно, или не менее пятидесяти лет в случае моей смерти. Концепция зафиксирована у нотариуса.

– Я не вправе обсуждать такие вопросы без согласования. Мне… надо связаться… я перезвоню…

– Дерзайте. Не захотите, так я найду кому продать.

Раппопорт как‑то нервно кивнул, начал рыться в карманах. Ищет парализатор и уменьшатель, чтобы спрятать меня в чемодан и вывезти за кордон? Я улыбнулся американцу и поднялся.

– Пойду я. Надеюсь, дорогу найдете?

– Послушайте, Андрей! Вы очень много теряете, когда отказываетесь переехать к нам, – завел старую шарманку Александр. – Вот где вы сейчас работаете?

– Сорок пять сантиметров, – ответил я.

– Это организация? Я не знаю такой, – в недоумении уставился на меня Раппопорт.

– Это длина куска туалетной бумаги, которую я отрываю, когда собираюсь вытереть задницу. Звоните своим, согласовывайте. А про меня вам надо знать одно: будете совать нос куда не надо – сотрудничество кончится.

 

* * *

 

Кто бывал на одном скоропомощном выезде на природу – тот бывал на всех. Ничего особенного, люди пьют и закусывают. А я хлебал березовый сок вперемешку с яблочным. Ибо за рулем. Мне на машине удобнее: двое друзей, ведро с мясом, шампуры, алкоголь из расчета бутылка на одно лицо и вино в той же дозировке. Плюс соки в трехлитровках. Ну и в довесок Серега Чуб, заполнивший полсалона, – он дорогу показывал.

И второй рейс – за девчатами, включая страшную фельдшерицу Галю и докторшу Томилину. И они с сумарями наперевес. Пока привез их, а мои парни уже влились в коллектив. И ведь еще пить не начали! А они уже и дрова топориком рубят, и вместе с Чубом место обустраивают. Молодцы!

Я выгрузил еще порцию еды, пусть женщины занимаются. Подошел к шашлычникам, прислушался к разговору Мельника с Чубом.

– Ну пойду я водителем к вам, а жить где? Второй класс у меня открыт, город я выучу быстро, не вопрос, но сам понимаешь, если я рублей двадцать за комнату платить буду, то на фига оно мне надо? – это Витя спрашивает.

– Так в общаге пока, не вопрос, – сказал Чуб. – Сам же говорил, что дома семья в одной комнате ютится, а на работе то же самое предлагают. А здесь покатаешься, так хоть будешь знать за что. Через пять лет прописку постоянную получишь, в очередь на жилье поставят. У нас главный за все подстанции – Каверин. Ваш Панов с ним вась‑вась, помог чем‑то сильно.

– Ага… ясно теперь, чего он такой упакованный.

– Не, упаковался он еще до Каверина. А потом его сильно выручил, ну и вот за вас словечко, небось, скажет.

Угу. Без меня меня женили. Нет, парням помочь надо. Но просить Каверина? Он мне и так с характеристикой поспособствовал. Что, конечно, несоизмеримо с закрытием уголовки, но все же…

– …а если подцепите москвичку с квартирой, так считай вообще жизнь удалась, – продолжал заливать Чуб. – И в очереди стоять не надо. Вон сам Панов Томилину обхаживает.

Хотел тут уже вмешаться, но все‑таки переборол себя, решил еще послушать.

– …хотя у нее квартиры‑то и нет, с родаками живет.

– А что за Томилина? – поинтересовался Димон.

– Да врачиха, вон, видишь, с батоном, лицом к нам, рыжая такая. Красивая…

– Ну, раз ее Пан застолбил… – Витя поджег мангал, начал подкладывать щепу. – Баба друга – это святое. А какие еще кандидатки есть?

И тут Чуб, конечно, выдал. Целый список – возраст, образование, женские стати… Прям Тиндер из будущего. Я даже не подозревал, что фельдшер – такой ходок. Вроде тихоня и никаких историй про него не было слышно. А тут прям – «эта даст после полбутылки красного сладкого», «эта вообще не даст, хоть убейся»…

В этом месте я понял, что пора прекращать спич скоропомощной свахи, подхватил банку, запел:

 

Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,

Что имел не сберег, что любил – потерял.