Последние часы. Книга III. Терновая цепь

– Я не желаю становиться причиной ссоры между вами двоими. Этого не будет. Если у вас появились какие‑то разногласия, улаживайте их сами. А я пойду укладывать чемодан и завтра возвращаюсь в Лондон. Жаль, что ты проделал такой утомительный путь напрасно, Джеймс. Мэтью, мне тоже жаль… что я поехала с тобой в Париж. Это была ошибка. Доброй ночи.

Когда она закрывала за собой дверь спальни, из гостиной донесся голос Мэтью. Она никогда не слышала, чтобы тот говорил с такой горечью и злобой.

– Будь ты проклят, Джеймс.

Через несколько секунд хлопнула дверь номера. Мэтью ушел.

 

Джеймсу потребовалось минут пять или десять для того, чтобы набраться храбрости и постучать в дверь Корделии.

Он без особого труда разузнал у портье, в каком номере живут Мэтью и Корделия, сказав, что у него имеется сообщение. Поднялся на лифте, изобразил на двери Открывающую руну и принялся ходить по комнатам, искать их.

Сначала он зашел в спальню Мэтью; тот даже не попытался спрятать бутылки из‑под бренди и абсента – большинство пустых, несколько початых. Они выстроились на подоконнике, словно зеленые стеклянные часовые. Повсюду, на спинках стульев, на полу, валялась небрежно брошенная одежда, мятые жилеты, гетры.

В комнате Корделии он провел всего минуту. В воздухе еще витал запах ее духов, косметики: пряности и жасмин. Воспоминания, вызванные этим сладким ароматом, были слишком свежими, слишком болезненными, и Джеймс сбежал в гостиную с одной из зеленых бутылок Мэтью, но не смог заставить себя выпить и рюмки. Горький напиток обжигал ему горло.

Он вспомнил облегчение, испытанное после того, как он понял, что Мэтью и Корделия спят в разных комнатах. Он сказал себе тогда, что не стоит удивляться. Мэтью все‑таки был джентльменом, как бы сильно его ни влекло к Корделии. Он, Джеймс, поговорит с ними, расскажет о своих чувствах. Еще ничто не потеряно, думал он.

А потом он услышал, как открывается входная дверь. Он услышал их: негромкий смех, шорох одежды. Не подозревая, что он находится в комнате, они вошли в темную гостиную; двигаясь беззвучно, словно две тени, два призрака. Мэтью опустил Корделию на пол, продолжая обнимать, гладил ее тело, грудь, талию, бедра, и она целовала его, запрокинув голову, вцепившись ему в волосы… И Джеймс с болезненным чувством вспомнил, каково это – целовать Корделию, вспомнил сжигавшую его страсть, жаркую, мучительную, нестерпимую. Он почувствовал отвращение к самому себе, стыд, отчаяние… Он даже не помнил, как потянулся к шнурку и включил лампу.

Итак, он объявил о своем присутствии, и вот чем все закончилось. Мэтью ушел, и Джеймс понял, что должен поговорить с Корделией. Должен рассказать ей всю правду, несмотря на возникшую неловкость.

Он дважды постучал и открыл дверь. Комната была отделана в светлых тонах: обои и полог кровати серовато‑зеленого оттенка, ковер цвета листьев шалфея с золотыми полосками. Джеймс вдруг вспомнил платья, которые Корделия носила, когда ее семья переехала в Лондон. На обоях повторялись узоры из геральдических лилий и лент цвета слоновой кости. Мебель была украшена позолотой; небольшой письменный стол стоял у высокого арочного окна, из которого были видны огни Вандомской площади.

Маргаритка была посередине комнаты – она как раз несла платье в полоску из гардероба на кровать, где была разложена остальная одежда. Увидев его, она остановилась.

Корделия вопросительно приподняла брови, но ничего не сказала. Ее волосы были уложены в замысловатую высокую прическу, которая теперь была в беспорядке. Длинные пряди цвета красного дерева падали ей на плечи. Ее платье было почти такого же оттенка; Джеймс никогда его не видел, а он думал, что помнит наизусть все ее платья. Бархат плотно облегал бюст, талию и бедра и спадал на пол пышными складками, и очертания ее фигуры напомнили ему колокольчик.

Тревога, которая сдавливала ему грудь, уступила место болезненному трепету. Он не был так близко от нее с того момента, когда понял, как сильно любит ее на самом деле. Ему захотелось закрыть глаза и отдаться этому ощущению наслаждения, смешанного с болью, – тело реагировало на ее присутствие, хотя разум твердил ему, что сейчас его страсть не встретит взаимности. Оно вело себя так, словно неделю было лишено пищи, а сейчас перед ним поставили чудеснейшие яства. «Давай же, идиот, – как будто говорило ему тело. – Прикоснись к ней. Обними ее. Целуй ее».

Как Мэтью.

Джеймс сделал глубокий вдох.

– Маргаритка, – заговорил он. – Я хотел тебе сказать… я так и не извинился перед тобой.

Она повернулась к нему спиной, подошла к кровати и положила на постель полосатое платье. Не выпрямляясь, принялась возиться с пуговицами.

– За что?

– За все, – пробормотал он. – За мою глупость, за то, что я оскорбил тебя, дал тебе понять, что люблю ее, хотя на самом деле это была не любовь. Я не хотел причинять тебе боль.

Услышав это, она все‑таки подняла голову. Ее глаза потемнели, кровь прилила к щекам.

– Я знаю, что ты не хотел причинять мне боль. Потому что ты вообще не думал обо мне.

Она говорила низким, хриплым голосом – таким же голосом она когда‑то, так давно, читала ему поэму «Лейли и Меджнун». Тогда он влюбился в нее. Он любил ее с тех пор, сам не зная об этом; несмотря на чужое влияние и демонические чары, все эти годы ее голос приводил его в смятение.

– Я все время думал о тебе, – сказал Джеймс. Это была правда; он на самом деле думал о ней, мечтал о ней, видел ее во сне. Увы, браслет нашептывал ему, что все это ничего не значит. – Я хотел, чтобы ты была моей. С самого начала.

Она повернулась к нему лицом. Кроваво‑красное платье сползло с плеча, он видел нежную золотистую кожу. Она блестела, как атлас, и была такой гладкой на ощупь – он вспомнил это и едва не застонал вслух от болезненного желания. Как же он мог жить с ней в одном доме несколько недель и не целовать ее, не прикасаться к ней каждый день? Сейчас он отдал бы полжизни за то, чтобы получить второй шанс.

– Джеймс, – произнесла она. – Я была твоей. Мы были женаты. Ты мог бы сказать эти слова в любой момент, но ты не сказал их. Ты говорил, что любишь Грейс; теперь ты говоришь, что любишь меня. Какой вывод, по‑твоему, я должна сделать из этих признаний? Что ты желаешь лишь ту женщину, которую не можешь получить? Грейс пришла к тебе в дом, я видела ее, и… – Ее голос задрожал. – И теперь ты решил, что ничего к ней не чувствуешь, но хочешь, чтобы я вернулась к тебе и стала твоей женой. Как я могу после этого верить тебе? Скажи мне. Скажи мне, почему я должна считать эту твою любовь настоящей, искренней.

«Вот оно», – подумал Джеймс. Настал момент, когда ему следовало сказать: «Все было не так, я сейчас тебе объясню. Меня околдовали; я думал, что влюблен в Грейс, но это было воздействие темной магии; я не мог рассказать тебе об этом раньше, потому что сам не знал, что происходит, но теперь все открылось, я избавился от чар и…»

Он прекрасно понимал, как это звучит. Во‑первых, его история была похожа на детскую сказку. Но дело было даже не в этом. Он сумел бы ее убедить, тем более после возвращения в Лондон. Нет, ему мешало другое.

Он снова представил себе Корделию в объятиях Мэтью. Встреча в гостиной потрясла его до глубины души. Он не знал, чтó ожидал увидеть, и радость встречи – он ужасно скучал по ним обоим – быстро погасла, сменившись дикой ревностью и яростью, изумившими его самого. Ему захотелось что‑нибудь разбить, сломать.