Рыцарская сказка

– Дальше‑то? Дальше мы слышим, шум вроде затихать стал. И вдруг крик тоскливый такой, протяжный. Ну, думаем, видать, все, и точно: за дверью тихо стало. Перекрестились мы молча, сидим дальше, думаем: пройдет немного времени, заглянем к этой твари в комнату. Да, подождали, сколько надо, и пошли. Запалили факел, заглядываем в комнату – осторожно так, с опаской. Темно, факел плохо горит. Что за чертовщина? Никого не видать. Стали комнату обходить и вдруг в одном углу видим чего‑то темное. Подошли ближе, глядь, а это Фарул весь в крови, мы его копьем потрогали, не шевелится – мертвый. Все рты пооткрывали от удивления. Смотрим на Фарула, а у него глаза открыты, и такое выражение, как будто удивляется он: «Как же так?» Тут кто‑то как заорет: «Сбежал!» Нас точно водой холодной окатило, парня‑то нигде нет, видать, и правда сбежал. Мы ко второй двери – а от нее одни щепки остались. Ну, что делать? Тогда один из наших говорит: «Что нам бояться, у него одна дорога – к Восточной стене, а к ней отсюда дорог много, но выход один, и ближайшую дорогу к нему он не знает. Нам надо его опередить и устроить ему засаду у выхода. Мы все согласились и пошли к выходу по самой короткой дороге. Идем, а про себя думаем: «Все равно он не доберется до выхода, не зная безопасного пути, сгинет на дороге. Не может такого быть, чтобы он через все препятствия и ловушки прошел». Прошли мы уже половину, да даже больше, вдруг смотрим: впереди нас – шагов на сто – идет кто‑то. Я его окликнул, а он – бежать, мы за ним. Столько лет прошло, никак не могу понять, как ему удалось опередить. Да, вот тут и пришлось мне набегаться всласть, до одури. Долго мы бежали, наши‑то отстали, я оглянулся и вижу: один бегу, остальные позади где‑то. Бежим, а впереди уже выход замаячил, только заметил я, что бежит он все тише и тише, устал, наверное, ну и я сбавил немного. До выхода уж рукой подать осталось, но не выдержал он, упал и все равно не остался лежать, а пополз дальше. Я на шаг перешел. Дополз он до выхода и вылез на крепостную стену, я за ним, а тут и наши подоспели. Глядим мы на него, а на нем живого места нет: одежда изорвана в клочья, весь в крови, уж на нем и ссадины и царапины от когтей чьих‑то, и раны от оружия, и ползет, а за ним след кровавый тянется. Сколько же в нем силы было! Да, таких теперь нет. А нас будто и не видит, никакого внимания на нас. Дополз до края стены, уцепился за бойницу и пытается встать, а мы его окружили и смотрим как завороженные, сделать ничего не можем. Он поднялся, оглянулся, но не на нас. Ну, глаза у него были, таких теперь нет. Заглянул я в них, и меня точно огнем обожгло – это он, наверное, Принцессу вспоминал. Да, если бы она его увидела, то уж на всю жизнь запомнила. Глаза его адским огнем горели, безумным каким‑то, как не человеческие глаза, а Фарула какого‑нибудь. Повернулся он обратно к стене и полез себе за пазуху, достал оттуда веревку. Где он ее взял‑то? Обвязал ее вокруг зубца крепостного и, не глядя на нас, полез через стену, держась руками за веревку. Нас точно околдовали, пошевелиться не можем, а он еле‑еле, но спускается. И тут – столько лет прошло, не могу понять, что на меня нашло – смотрю: моя рука меч из ножен вынимает. У меня и в мыслях такого не было, стою и не понимаю ничего: я хочу меч обратно в ножны вложить, а рука как не моя, проклятая, она его совсем вытащила и замахнулась. Все на меня смотрят, рты пооткрывали, а у меня у самого волосы на голове дыбом стали, чую, что с рукой совладать не могу. Зажмурился, и тут она как рубанет мечом по веревке. Все бросились к стене, посмотреть, что с парнем, а я стою столбом, рука опять моей стала. Я от злости отшвырнул меч и выругался, как только мог, теперь так не ругаются. Слышу, рассмеялся кто‑то, обернулся, а это Брингильда стоит невдалеке и смотрит на меня насмешливо. Ведьма проклятая. Хотел я ей все сказать, да слов не нашел, а она рассмеялась опять и ушла. Ну, парень разбился, конечно, высота‑то какая. Ребята поначалу на меня косо смотрели, но нам за это дело в награду бочку вина выкатили. Ну и мы, понятно, как бочку осушили, так и думать забыли об этом случае, только я иногда вспоминал, да вот сегодня решил рассказать, раз уж разговор о таких вещах зашел.

Стражники с пониманием покачали головами, помолчали многозначительно, пригубили из кружек и затянули песню. Песню подхватили все, кто сидел в комнате. Слухом или хорошим голосом никто не обладал, но глотки подрать все были горазды. Ганс с Буттаром тоже приняли участие в этом хоровом пении, правда, их голоса тонули в раскатистом реве стражников.

 

Веселье еще долго продолжалось, но в самый разгар Иоганн стал собираться на службу. До рассвета оставалось совсем немного, а сегодня как раз его смена с восхода до заката. Он пожалел, что не удалось поспать, тяжело будет стоять целый день, но делать было нечего. Вместе с ним стали собираться еще несколько стражников. Всем, конечно, хотелось остаться, не каждый день удается так славно посидеть и повеселиться, но служба есть служба.

Иоганн собрался первым и сел ждать остальных. Им овладели злоба и раздражение, в голове уже в который раз замельтешила мысль: «Когда все это кончится?» Но тут же он стал себя успокаивать, что все скоро будет по‑другому и его службе придет конец.

Вскоре вспышка острой злобы сменилась тяжелым одурением. Мысли Иоганна приобрели болезненно‑воспаленный оттенок. Для него от всего огромного мира остались только он и его пост, эта проклятая площадка на самом верху замка. Где‑то в стороне существовали тысячи мест, а для него – этот прямоугольник, вымощенный и окруженный камнем со всех сторон, настоящий каменный мешок.

Ведь можно считать, что он живет где‑то, а на посту проводит лишь часть времени, но можно и наоборот – часть времени проводит где‑то, а живет на посту. Первые несколько лет у него таких мыслей не возникало, а теперь это превратилось почти в болезнь.

Как прикосновение к ране вызывает боль, так каждое соприкосновение со службой отзывалось болью в душе. Или не болью, но потерей душевного равновесия, причем это происходило не только с Иоганном, но и со многими другими стражниками, долго прослужившими в замке. Но в то же время были такие, которые свыклись со службой и ко всему относились спокойно и равнодушно. Вообще, на службу ворчали все, но как‑то больше в шутливом тоне, всерьез ругаться на службу и говорить о своей усталости от нее было не принято. Каждый переживал это в одиночку, хотя и догадывался, что то же самое творится в душе у любого другого. Но легче от этого не становилось.

Со временем приступы тупого раздражения становились все более продолжительными и изнурительными. Обычно Иоганн не старался выместить на ком‑нибудь свое дурное настроение, как делали многие другие, ему это не приносило успокоения. Он искал выход в другом: в мыслях и надеждах о своей будущей судьбе. Сначала его удовлетворяла просто мысль, что все это когда‑нибудь кончится, но потом этого стало мало. Иоганн почувствовал необходимость развить мысль дальше: «Что надо сделать для изменения своей жизни, как ее изменить?» К сожалению для него, он знал о жизни вообще слишком мало, отчасти из‑за постоянного однообразия и размеренности в замке. Ему представлялись лишь два пути: или уйти из замка, или остаться в нем, но занять более высокое положение. При этом главное, что он выяснил для себя, – неизбежность в обоих случаях вмешательства в господские распри вопреки его нежеланию. Этот вывод может показаться странным. Откуда вытекает неизбежность? Во многом она происходила из характера самого Иоганна, хотя он этого и не осознавал, ибо само благополучие в жизни, к которому он так стремился, в его понимании было неразрывно связано исключительно с теми материальными средствами, которыми располагало лишь высшее сословие.

Таким мыслям Иоганн уделял немало времени, особенно стоя на посту, но дальнейшего развития они не получали. И только встреча со старухой явилась новым толчком для них. Тут они зашевелились, полезли как грибы после теплого дождя, а услышанное про свидание Брингильды с посланником Повелителя придало им определенную направленность. Теперь он пристально следил за происходящим в замке. Как песок воду, впитывал в себя все интересное и заслуживающее внимания, подсматривал, подслушивал, пытаясь ухватить конец нити клубка интриг, в существовании которого он теперь был твердо уверен. Однако пока все попытки оказались безрезультатными.