Рыцарская сказка
По возрасту Кримон годился Брану в отцы, если не в деды. Он был среднего роста, сутулый и кривой на одно плечо, худощавый. Волосы его давно поседели, усы уже не топорщились, как прежде, загоревшее лицо прорезали многочисленные морщины. Но зубы ему еще не изменили, а глаза по‑прежнему оставались озорными и ярко‑карими. Он никогда не унывал, старался не забивать себе голову разной ерундой, любил повеселиться и выпить. Раньше он довольно много внимания уделял молоденьким девушкам, но теперь, кроме конюшни, его мало что интересовало. В житейской мудрости отказать ему было нельзя. Хотя он иногда и прикидывался дурачком, глупым он никак не был.
Бран любил иногда зайти к нему поболтать и выпить вина. Кримон знал множество интересных историй, умел сказать острое словечко, не приставал с дурацкими расспросами, но мог дать иной раз не самый плохой совет. На этот раз Бран зашел к Кримону не за советом, а просто так – поболтать и провести время. Но мысли об Иоганне не покидали его.
Кримон наконец посчитал необходимым прервать тишину, нарушавшуюся до сих пор лишь гудением мух да пофыркиванием лошадей.
– Да, дел никаких нет, видишь, животины мало.
– Куда же она делась?
– Разъехалась кто куда.
– Ну и ты что, спишь теперь целыми днями?
– Ага, а что еще делать?
– Ты бы хоть разводить их начал, что ли.
– Кого?
– Лошадей.
– А‑а, ты мне напомнил, хочу тебе рассказать кое‑что. Тут одна пегая обзавелась горбом. Теперь смотришь на нее и не поймешь: то ли лошадь, то ли верблюд.
– Как это?
– А так, почти год назад зашла ко мне сюда Хильда, ты ее знаешь.
– Видел.
– Зашла и стала все ходить, рассматривать, расспрашивать про каждую лошадь, я, понятно, все ей объяснял. Она долго выбирала, я уж измаялся весь, но потом приглянулась ей чем‑то эта пегая. Уж чем – не знаю, на ней только воду возить, и то недалеко. Хильда ее и потрогала, и пощупала, и в зубы заглянула, и под хвост. Лошадь сама, наверное, удивлялась. Потом Хильда мне говорит: «Поди погуляй немного по двору», и дает золотой.
Вышел я во двор, далеко от конюшни уходить не стал, но и подглядывать за ней не решился, еще заметит, ведьма, обидится. Слышу, пегая заржала. И так странно, не поймешь: то ли с испуга, то ли от радости. Я остановился, прислушался, кобыла ржать перестала, а больше из конюшни ни звука. Стою, жду дальше. Наконец Хильда меня позвала. Подошел я к ней, а она на меня посмотрела насквозь так, и усмехнулась. Потом велела следить за пегой получше, чтоб корм был добрый и вода свежая да работой не морили.
Когда Хильда ушла, повернулся я к пегой, посмотрел на ее морду и обомлел: она улыбалась. Ты не поверишь, лошадь и улыбается! Можешь повесить мне хомут на шею, если я вру. Да еще такой глупой и довольной улыбкой, что я не сдержался и заржал не хуже ее, а она, вот зараза‑то, мне ответила. Так мы с ней вдвоем ржали, пока на конюшню рыцарь Рудольф не заглянул. Он аж остолбенел. Мы его как заметили, сразу смеяться перестали, я подал сэру его коня, и он, уезжая, все оглядывался на нас. Вот, а потом через несколько месяцев я заметил, что у пегой горб растет, тут мне сразу Хильда вспомнилась. Я ей дал знать. Она зашла сюда, посмотрела на эту уродину и осталась довольна. А чем там быть довольным?
Бран усмехнулся.
– Ты что‑то невеселый, – отметил Кримон, ожидавший более бурной реакции на свой рассказ.
– С чего быть веселым?
Кримон вздохнул и потянулся к вину. Они еще раз выпили, пожевали закуски, разговор не клеился, настроение потускнело. У Брана на душе кошки скреблись, а вокруг все было так хорошо: лето, солнце, теплое мягкое сено, неплохое вино, веселый приятель. Глаза у Брана стали такими грустными, что Кримон не выдержал и спросил:
– Беда какая‑нибудь?
– Ладно, слушай, что я тебе расскажу…
Кримон покачал головой и многозначительно замолчал. Бран тоже молчал и не торопил своего приятеля с ответом, заранее уверенный в бесполезности всего. Кримон прилег и стал рассматривать потолок. Бран тоже прилег и затянул какую‑то заунывную песню. Кримон поддержал его. Так они лежали на соломе и пели. Закончив одну песню, начинали другую, и так до тех пор, пока не устали глотки. Потом Кримон рассказал еще какую‑то смешную историю, и только Бран собрался уходить, Кримон с трудом, как будто поднимая тяжелый камень, проговорил:
– Я долго думал. Тебе может помочь только смертельный враг Королевы, подумай, кто бы это мог быть. Если найдешь такого, встань перед ним на колени и клянись быть рабом до конца дней своих. Другого пути я не знаю.
– Где я такого найду?
– Это уж твое дело, тут я тебе не помощник.
– Ну, и на том спасибо.
– Не отчаивайся, пути господни неисповедимы. Надейся на лучшее.
– Придется.
Когда Бран вышел во двор, то уже знал, к кому обращаться за помощью. Решение он принял не сразу. Слишком много было доводов за и против. С одной стороны, страх, с другой – долг перед другом. Попытка решить этот вопрос путем взвешивания всех возможных последствий не принесла успеха, слишком все непредсказуемо. Тогда он сказал сам себе: «Если я не сделаю этого, то буду трусом и предателем». Вслед за решением пришло и облегчение: теперь все зависит от судьбы и случая, и ей надо думать, ошибся ты или нет. Теперь надо действовать.
– Так ты говоришь, что рабом будешь, да? – усмехнулась Брингильда.
– Буду, – мрачно подтвердил Бран.
– Ну ты все‑таки скажи, почему ты именно ко мне пришел, а не к Хильде или Розанде? Почему не пошел к Аримхану, а?
– Все знают, что ты самая могущественная колдунья в замке.
– Только поэтому?
– Да.
– Ты врешь, тебя подослали. Зачем? Толкнуть меня на измену Королеве.
– Я прошу тебя вызволить человека из проклятого подземелья, а не изменять Королеве, – поморщился Бран.
– Врешь, я же чувствую. Кто тебе приказал прийти сюда? Лейзер или Фидлер?
– Делай со мной что хочешь. Никто меня не посылал.
– Ладно, змееныш, посмотрим, кто кого перехитрит.
Брингильда дернула три раза шнур, висевший на стене, и в комнату вошел Асимарг. Увидев стражника, он обратился к Брингильде на каком‑то тарабарском языке.
