Самые обычные люди?

– Кандейка, в переводе на нормальный язык – это отдельное помещение, некое подобие квартиры, с дверью, обитой железом, которая закрывается на ключ. Можно хранить в ней свои личные вещи, и вообще это в армии мало кто имеет. Вот у нас был столяр, Будкевич, тоже четыре года отсидевший, у него была кандейка. У него там свои собирались – его, как говорится, «семейники». Был комсомольский актив, куда переметнулся Толя Барсуков, который гранату потом метнул. И там же, в общем‑то, собрались все урки[1], в комсомольском активе. Бокалов – он решил, что ему надо на кого‑то опираться в роте. То есть в роте должен быть какой‑то костяк, который насаждал бы… и держал в страхе всех остальных. И он решил, что лучшие – это кто? Это урки. А урок нельзя назвать урками – их назвали комсомольским активом. Естественно, рисовали всякие плакаты не они, выдумывали всякие занятия не они. У них тоже была своя кандейка. И они, мерзавцы, вели такую анти… Ну, деятельность против других товарищей. То есть старались, чтобы все плясали под дудку Бокалова. Бокалов был – хорошо, что боксёр, плохо, что алкоголик, и у него была психика самодура и, на самом деле, подонка и подлеца. Ну… Понять можно… И простить уже давным‑давно. Но я от них пострадал один раз. И третья как бы группировка – это музвзвод, которым командовал я. У нас в этом же подъезде, на первом этаже, была наша кандейка – шикарная двухкомнатная. В одной комнате мы репетировали, держали инструменты и свои личные вещи. Ребята, которых я набрал – они были рукастые. Романец, например… Во второй комнате сделали шкафы, сделали мягкий топчан, где можно было поспать, небольшой спорт‑зальчик и так далее. Хотя большой спортзал мы сделали в роте, рядом с умывальником – ну, из подручных средств. Кто чего смог, со стройки припёр. К ломам приваривали всякие грузы и прочее. Кто‑то где‑то гири какие‑то украл. А ещё мне старослужащие объяснили: «Ты, как командир оркестра, дэ‑юре, подчиняешься командиру роты, но есть приказ начальника штаба, который сказал, что музыкантов ни на каких хозработах – то бишь убирать снег, на кухне картошку чистить или ещё что, не задействовать – они должны уметь играть». Потому что оркестр – это лицо полка. Ну мне кого набирать? Естественно, только из русских. Из русских, естественно, никто никогда не играл.

– Русских – это из‑за этих драк межнациональных?

– Конечно. И ещё один маленький нюанс. Я с собой в армию взял мундштук – есть у трубы такая штука. Мне его сделали по размеру моего губного аппарата так называемого, в мастерской Гостелерадио. Потому что я когда учился в школе музыкальной, моим преподавателем был старый дед, который раньше играл в оркестре Большого театра первые партии. Он был очень известный трубач. Он мне посоветовал, и мне тогда сделали по спецзаказу мундштук. Я его взял с собой. Мне это очень пригодилось, потому что на всём том дерьме, которое было у них… Я‑то дома играл на золотой трубе, реально – «B&S» у меня была, с позолоченным раструбом – инструмент, который стоил двести пятьдесят рублей. А тут дали то, что дали – типа, горны какие‑то. У меня всё получалось, я адаптировался. А вот этих питекантропов, которые отсидели по два, по три года, научить играть никак не удавалось. Но теория Дарвина – она, наверное, имеет под собой основание, потому что потихонечку как‑то всё встало на свои места. У одного вдруг получаться стало на альте. У другого, вот у Сугробова Толи, на тубе – большая такая труба. У Романца на маленьком барабане, строевом – трам, та‑та‑там, та‑та‑там, та‑та‑там. У Лося – Миши Лосева, на большом барабане – такая штука, сверху тарелка под левую ногу, задает ритм. Ещё двое пацанов научились тоже на трубах. Ещё был Антон Вознесенский, он тоже на альте играл неплохо, и я с ним сдружился больше всего. А ещё был один чувак, блин, у него не было четырёх передних зубов. И мы думали, думали, мучились, мучились и в конце концов решили: «Ладно, Андрюх, ты здесь числишься, но ты, как говорится, пока мы на разводе, там… чаёк, прибраться. В общем мы ещё получили в его лице… Хотя нас многие спрашивали: «А чего Колмыков не вышел?» – мы: «А у него температура. У него зуб болит». Они: «Ха‑ха‑ха, какой, железный? Верхний или нижний?» – в общем, он не играл все два года, но числился в музвзводе. Но он исполнял свои обязанности. И очень забавно было смотреть… Получилось ведь как? У нас два окна за решётками выходили прямо на то место, где стоял оркестр. Справа была трибуна, где стоял командир полка, а слева стояли мы. И Колмыков каждый раз у окошка сидит, ручкой подперев, и смотрит, как Маша, ждущая солдата с фронта. Вот это было забавно. В общем, у нас получилось некое подобие оркестра из шестерых человек играющих, и один в запасе. И я их всё‑таки научил играть «Прощание славянки» – тот марш, который играется всегда, когда дембеля уходят. Это обязательно, это традиция. И три марша, под которые все два года маршировал полк. Мы их играли по очереди, закольцованно. Это было достаточно весело. В этой кандейке нам действительно было удобно, было своё помещение. То есть, не в кубрике, не в роте – мы вообще туда не поднимались, только ночевать. А все свои делишки – разговоры, переговоры и прочее – мы всё проводили в кандейке. Вещи свои хранили, в том числе и запрещённые, то, что нельзя в тумбочках хранить.

– Какие?

– Ну, ножи, деньги там, не знаю… В тумбочке должно быть: мыло, расчёска, зубная паста, бритвенные принадлежности. Всё. Потому что в роте периодически проводился шмон[2] – так же, как на зоне, и всё запрещённое изымалось и уничтожалось.

– А деньги почему запрещены, если выплачивалась зарплата?

– Зарплата на книжку – на лицевой счёт, который был открыт в Ангарском банке. Потом, после армии, я получил в Москве в Сбербанке с этой книжки семьдесят рублей. Это за два года я заработал, официально. Неофициально я заработал на порядок больше. Тоже потом расскажу, как… И жили мы, не тужили, но Бокалову категорически не нравилось, что есть какая‑то группа товарищей, которые совсем не товарищи, и под его дудку не пляшут. Не ходят убирать снег, не ходят на строевые занятия, хотя мы все нормально ходили в строю, знали все команды. Тем более, у нас был свой строевой порядок. Мы после прохождения последнего взвода, последней роты, выстраивались в такую коробочку, прямо как на параде – шаг сюда, шаг сюда, раз, и также, под свой же барабан, шли замыкающими. Мы всё выполняли и считали, что нам эта лишняя муштра не нужна. И все как бы и говорили: «А где музвзвод?» – им: «Они у себя, репетируют». А у нас оттуда всегда что‑то доносилось. Кто‑то от нечего делать, кто‑то действительно пытался лучше что‑то освоить. То есть какое‑то дудение, какие‑то звуки внутриутробные, их всегда было слышно. Ну и Бокалов всё‑таки решил войну эту выиграть путём того, что натравил конкретно на меня вот этот комсомольский актив. Вообще, даже на зоне есть такое понятие – актив. Это те, которые целиком и полностью ложатся под администрацию. Ну, это на «красных» зонах[3]. То же самое было и здесь, ничем не отличалось. И как‑то ночью, после бани, я в чистом белье лёг спать. Тут, часа в два ночи, поднимает меня один парень – а он наполовину азербайджанец, четыре года за кражу отсидел. Был весь синий – если у кого‑то только руки, кисти были в наколках, то он был весь синий. И он наколол всё, что можно. И звёзды воровские, и черепа… Поднимает меня, и таким, как умеют они, азербайджанским добрым голоском: «Пойдём, поговорить надо». Пойдём так пойдём. Я же не ожидал ничего такого…

Володя вздохнул и продолжил:

[1] Урка – отпетый уголовник (жаргон).

[2] Шмон – обыск (жаргон).

[3] «Красные зоны» – колонии, в которой всё находится под контролем официальной администрации, в отличие от «чёрных», где жизнь заключённых выстроена под «воровские законы».