Севастополист

Собственно, что это именно тот зал, мы поняли вовсе не сразу. Вначале, едва ступив за ткань, я ощутил, что под ногами нет пола и я попросту падаю. Цепляться было уже не за что – слишком широким и бодрым шагом мы вошли в черный куб, – и я полетел в неизвестность. Душа сжалась до размеров маленького камешка и затвердела. Щеки обдавал ледяной воздух, а в голове не осталось совсем никаких мыслей, кроме одной: «Это конец».

Я не думал, как же так случилось, не искал вариантов спасения. Я просто боялся. И, как потом выяснил, так же было со всеми.

Казалось бы, в какую простую и глупую мы угодили ловушку! Вот вам и избранные, может, и севастополист с ними – ну а что? Вдруг? Ведь я не успел ничего понять, ничего увидеть, а уже летел в черную пропасть, чтобы забрызгать мозгами и кровью какие‑нибудь стены и полы.

В какой‑то момент падение прекратилось. Но мы не разбились – мы вообще не достигли поверхности, а просто повисли в открытом воздухе со странным ощущением, что нас крепко держат невидимые прочные нити. Я мог шевелить конечностями, поворачиваться, но не мог ни уйти, ни убежать с той точки, на которой оказался закреплен неведомой мне силой. Повисев там немного, подрыгавшись, я понемногу привык. И тогда появилось небо.

Все вокруг стало голубым, и где‑то высоко, на недостижимом расстоянии сияло золотое солнце. Над нами и под нами неподвижно, как в Севастополе, висели облака. Я увидел напротив себя Инкермана, а рядом, по правую руку, но на значительном расстоянии – Фе. Евпатория висела в небе напротив нее, на таком же расстоянии от Инкермана.

– Что это все значит? – кричали мы все почти что в унисон. Больше всего не хотелось продолжить падение, мысль о том, что в любой момент оно может возобновиться, не придавала нам уверенности. Но невидимые нити держали крепко, и, пока длилась такая передышка, нужно было выяснить, зачем мы здесь.

– Керчь, может, ты знаешь? – Я поднял голову вверх. Подруга так же болталась, как и все мы, но вот ее расположение казалось слишком странным: если бы нас четверых соединили диагоналями, Керчь оказалась бы ровно в центре, на их пересечении. Только чуть выше, совсем незначительно.

– Ну давай, Керчь, скажи нам, – подхватил Инкерман. – Ты же наверняка читала.

– Твой интеллектуальный уровень не оскорбил этот вопрос? – усмехнулась Фе.

Но едва Керчь открыла рот, чтобы воздать нам всем по заслугам, как прямо над ней, в вышине, вспыхнули буквы. И каждая была соткана из облака. Или из облачного материала, если говорить точнее. Бывает такой материал? Вот и я до сих пор не знаю. Но выглядело все это именно так.

– Aerobolic, – прочитали мы, и надпись тут же растворилась. Раздался громкий и отчетливый мужской голос, который произнес:

– Возьмите ваши аэроболы.

Тут же между двумя парами – мной и Инкером, Тори и Фе – возникли висящие в воздухе красные диски. Издалека они напоминали тарелки, только из какого‑то грубого материала. Я не знал, как взять эту тарелку, и лишь беспомощно дергался на невидимых ниточках. Куда умнее поступила Фе: она просто протянула руку, и аэробол сам метнулся к ней.

Я последовал ее примеру.

– Игра начинается, – известил нас голос. – На счет «один» бросайте аэробол. Три, два, один!

Как только он сказал «один», я плавным, но сильным движением руки направил свой диск Инкеру, тот моментально словил и бросил мне. То ли он плохо целился, то ли не рассчитал силы, но аэробол полетел куда‑то в сторону, и я изловил его буквально чудом, изогнувшись и прыгнув до самого предела, который только позволяли невидимые нити.

– Эй, марионетки, – смеялась над нами Керчь, хотя сама болталась словно муха в паутине. – Гоните‑ка монетки!

Разозлившись на Инкера, я швырнул «монетку» под таким косым углом, что у него просто не было шансов ее словить. Тут же за его спиной загорелась огромная облачная единица, а за моей – ноль. Я хотел отпустить шутку в адрес Инкера, но тут он сильно дернулся, едва не упав, и резко переместился вверх. Выглядело это так, словно он и вправду был куклой, которую передвинула – причем резко и грубо – властная рука недовольного хозяина. И точно таким же способом поместила на его место Керчь.

Вот с кем мне – да что там, нам всем! – пришлось изрядно помучиться. Керчь ловила все аэроболы, что летели в ее сторону, а сама запускала так, что поймать можно было лишь чудом. Все ее противники сменялись по очереди, и сам я не раз провисел над игровым полем, наблюдая за друзьями, но не в силах сдвинуться с места и принять участие в сражениях. Однако и Керчь уставала, на ее месте оказывался кто‑то другой – и странная игра продолжалась снова.

Вскоре я и сам сбился со счета. За нашими спинами висели и непрерывно обновлялись цифры: 23, 34, 38, 50. Самое маленькое принадлежало, конечно, Керчи – 8, ну а самое большое? Самое большое было мое. Игра мне определенно не давалась.

В какой‑то момент Фе (а мы встретились с ней в паре лишь однажды) крикнула, бросая мне аэробол:

– Береги лампу!

Не понял, зачем она это сказала, но в тот самый миг мне стало страшно. Я совсем забыл, что лампа надежно спрятана в чехле и ремень, обмотанный вокруг пояса, не даст чехлу потеряться. И тогда я увидел свою лампу – запущенная рукой Феодосии, она летела прямо ко мне, разворачиваясь в воздухе то своей утолщенной частью, то тоненькой, с хрупким орлом на конце. Мое тело совсем перестало хоть что‑то весить, оно словно исчезло, и я не испытывал, глядя на лампу, ничего, кроме ужаса. Так страшно мне не было ни до, ни после того случая – даже когда летел в пропасть, во мне не было и части того страха.

И лампа застыла в воздухе.

– Фи! – кричала Феодосия, кричал кто‑то еще, но я висел как заторможенный, с раскрытыми от ужаса глазами. – Фи! Ты в игре, нет? Лови аэробол, Фи! – И в ушах гудел каждый звук, каждая буковка, разбиваясь на бесцельные осколки, и они тоже летели в меня, вонзались в кожу, прорезали путь к сердцу: потерять, не поймать, разбить лампу – это конец! Конец! Застрять на этом уровне, в Супермассивном холле…

– Нет, – кричал я исступленно. – Нет, нет!

Сжав всю волю в кулак, я заставил себя пробудиться, распрямить руку и прыгнуть. Моей руки коснулось что‑то холодное и твердое, но это была не лампа. Это был аэробол.

В тот же миг я понял, что нити больше не держат меня в воздухе. Мы снова летели вниз, и голос, оставшийся наверху, словно прощаясь, говорил нам вдогонку:

– Игра окончена. Результаты. Игра окончена. Результаты.

Но какие могли быть результаты, до них ли нам было, когда мы снова падали? Это странно вспоминать, конечно: не подобрать и двух слов, которые бы отражали, что мы чувствовали в течение этого полета. Представьте, что вы падаете в бесконечной пустоте и совсем не знаете, что может случиться с вами, увидите ли вы в своей жизни что‑нибудь еще? Как бы вы описали это? Как бы вы описали, что видели вокруг себя? Видели бы вы что‑нибудь?