Свидетели 8-го дня – 2

– Вижу не только открытые лица и сердца, но и ваше стремление к изменениям и преображению. – Вот это говорит этот удивительный незнакомец, и давай крепко так во всех вглядываться и цепляться своим пронзительным взглядом, вгоняя в некоторое сомнение и смущение этих всё в основном гражданок, было разъярённых и не собирающихся никому, слышите никому, спускать вот такое поведение, заставившее их ждать, расстраиваться и нервничать в сторону того, что и здесь тебе не помогут. И хотя всё то, что сейчас в их сторону высказался Альфис, имело место быть в их умах, всё‑таки когда он в этом решил буквально убедиться, принявшись бескомпромиссно и слегка бесцеремонно в их сторону пялиться, то каждая из присутствующих здесь, сидящих на своих кушетках гражданок, принялась как бы это по мягче сказать, в общем, скромничать, отводя в сторону свои глаза.

Так что у Альфиса, этого для всех тут загадочного и обаятельного одновременно человека, не оставалось другого выбора, как только очень неожиданно сорваться со своего места, в той же условной степени измерения ситуации вокруг тебя оказаться к наиболее близко к нему находящейся даме, аж ахнувшей от такой близкой неожиданности со стороны Альфиса, так резко и быстро оказавшегося перед ней чуть ли не на коленях, и пока она пыталась перевести дух, сообразить и разобраться в том, что сейчас такое вокруг неё происходит, этот удивительно расторопный нахал уже взял её руки в свои.

Ну а эта гражданка с бесподобным именем как она считает, Регина Антиповна, прямо оцепенела вся в себе, совершенно не понимая, что всё это значит и к чему обязывает такая между ними близкая и ручная связь. Плюс на неё крайне сильно довлеет, вгоняя её в личностное онемение, то, что она натура по большей части себя очень чувствительная и с ней вот так никто ни разу не обходился. И тут хочешь того или нет, а приходится сидеть и слушать то, что на твой счёт тут надумали.

И как сейчас же Региной Антиповной мягко и тепло в руках ощущается, а в голове начинает чуточку кружиться и темнеет в глазах от таких удивительных и западающих прямо в душу слов, то её тут на глазах всей это публики не собираются подвергать аннигиляции, а скорей наоборот, с ней тут собираются полностью, и даже в самых мелочах считаться.

– Знайте, – глядя глаза в глаза Регине Антиповне, говорит загадочный и непредсказуемый для всех тут человек, Альфис, – главное вы уже сделали, когда преодолели в себе неуверенность и страх, и пришли сюда. А это всегда вовремя. И ничто другое не имеет значение. Всё под ваше это вовремя будет отныне подстраиваться. И в этом вы можете положиться на меня, оперевшись на мои руки. Вот они. – С лёгкой улыбкой делает это, постскриптум добавление Альфис, кивая в сторону своих рук, уже держащих руки Регины. И Регина, согласно моргнув глазами, ему отвечает, сжав его руки своими, до этого момента безвольно находящимися в руках Альфиса руками, показывая тем самым, что она ему доверяет.

Альфис, зафиксировав этот момент оказания ему со стороны Регины доверительного к нему отношения, – я с этого момента вся ваша и можете со мной что хотите делать, я вам и вашему стилистическому мастерству полностью доверяю, – с задержкой вытягивает свои руки из рук Регины, уже и не хотевшей отпускать его руки, так с ними вместе приятно и уверенно находиться, поднимается на ноги, выходит в центр этого помещения, окидывает ещё разок своим взглядом всех этих искательниц в себе совершенства, и обращается к ним с короткой речью, предваряющей дальнейшие действия.

– Вижу, – Альфис начинает свой спич с такого же своего обозначения, но при этом уже никто от него не отводит своего взгляда, и каждая из находящихся здесь дам или не дам, а другой зрелости и на подходе совершенства девушка, хочет ощутить на себе прикосновение рук этого, точно выдающегося и гениального мастера по воплощению в жизнь и реальность всех ваших фантазий в области внешнего совершенства, себя представляя на месте этой гадины и шалавы Регины, – что вы обладаете огромной решимостью и смелостью, раз сумели посмотреть в лицо своей действительности и не почивать на лаврах, с самокритичностью заметить себе, что вам есть ещё к чему стремиться. Как говорится, нет пределу самосовершенства. А теперь вопрос. – На этом месте Альфис делает кульминационную паузу, вновь принявшись обводить своим вниманием всю эту, сидящую перед ним публику, изыскивая в ней ту, кто первая достойна ответить на этот пока что не заданный вопрос.

А вот здесь уже несколько сложно было для всех этих посетительниц и будущих клиенток этого салона красоты. Что‑то никому из них не хочется отдуваться за всех одной. – С какой это стати я за всех должна отвечать. Пришли то мы все, а спрашивать будут с меня. Нет, так не пойдёт. – Что‑то примерно такое читалось в лицах этих гражданок.

Но как сейчас выясняется, то озвученная проблема импресарио Антонио, как он себя называл, а рекламные таблоиды тиражировали, и за кого теперь уж точно приняли Альфиса, куда сложней, чем просто решить, кому тут из всех давать ответ на этот вопрос. А всё в дело в том…что нужно выслушать сам вопрос, и тогда всё станет ясно без этих объяснений.

– Я готов каждой из вас протянуть руку помощи. – Вначале такое говорит импресарио Антонио, в чью сторону тут же было, рефлекторно дёрнулись все в наличие тут руки, готовые полностью отдаться и вложится в руки мастера. Но так как импресарио Антонио загадочно и строго в их сторону выглядит и как видно, не даёт однозначного разрешения для такого откровенного ему поклонения, всем эти поклонницы и последовательницы культа красоты, где импресарио Антонио выступает гуру, сдержались от этого жеста помощи, вцепившись что есть силы, кто в кушетку руками под собой, кто за свои ноги, а кто перехватил свою руку другой рукой.

Импресарио Антонио, видя такую готовность своих последователей иди за ним до конца, как бы это ему не хотелось, но он вынужден озвучить то, что сейчас озвучивает.

– Кто из вас, как вы считаете, имеет наибольшую необходимость и значит, право первой зайти в кабинет мастера? – а вот и сам вопрос импресарио Антонио, кивнувшего в сторону дверей, ведущих в зал работы мастера, мастерскую художника, который в один момент вогнал в обструкцию мысленных путей каждую из этих гражданок. Где каждая из них считала себя в праве первой попасть в кресло мастера, и это не обсуждается, а то рот порву, но этот заход первой к мастеру был обставлен таким дичайшим условием, – ты должна публично и на глазах этих стерв признать, что ты самая непричёсанная, неопрятная и вообще какой смысл говорить о наличие в тебе хоть какой‑то женской осмысленности, если её нет, – что не только неприемлемо и ни за что не будет принято, а это всё вгоняет в когнитивный диссонанс всех этих дам и не дам, что они прямо в самих себе замолкают, потрясённые уже тем, что они слов в себе не находят, как выразить всю степень их недоумения.

Вот все и затихли, и замерли в себе, не смея нарушить тишину, при этом косясь взглядами друг на друга, выискивая там такую инфантильную наивность, кто сбрендит и посмеет себя признать самой неряшливой и без шанса на хоть что‑то, что называется сгладить углы твоей неотёсанности, дурочкой, на которую без сожаления в сторону её настоящего, прошлого и конечно, будущего не посмотришь, ожидая приговора со стороны импресарио Антонио. В чью сторону теперь смотреть не хочется уже по другой, куда как более резонной причине, своего признания первой страшилы и непричёсанной уродины, кому не то чтобы требуется его кардинальное вмешательство в её внешнюю и личную жизнь и обстановку в себе, а ты своей всей прошлой жизнью без стеснения, преступлением против женской красоты и неряшливостью поведения, на это всё прямо напрашиваешься.

А Антонио, несмотря на это и ни на что одновременно, как может только гениальный художник и мастер импрессионист (а вот откуда взялся этот его месседж, импресарио), прохаживается мимо них, и своим пристальным вниманием бросает в дрожь, подвергает стрессу и депрессии каждую из гражданок, у которой он вдруг останавливается и по их внешнему виду пытается выяснить, насколько она подходящая персона на звание первой чувырлы.