Свидетели 8-го дня – 2

– А почему всё должно быть по другому? – удивился самому себе Алекс, да и плюнул, само собой не в своё кофе, а на все эти в себе тревоги и предположения какого‑то в свою сторону заговора. И Алексу стало в себе легко. С чем он уже без всякой этой подозрительности по сторонам, а с открытым собой направился вначале на выход из кафе, а затем по мостовой навстречу свежему и достаточно бодрящему ветерку, который, вот совершенно не зря из различных подворотен появляется, сбивая когда вас с мысли, когда бейсболку с вашей головы, а в основном, конечно, трепля во что‑то новое вашу причёску. А этот утренний, бывает, что до самых костей пробирающий своей прохладой всё‑таки ветерок, а не ветер, как вы, ощущая, пытаетесь себя заверить, не просто вас отвлекает от самих себя и ваших почему‑то с утра постоянно негативных дум, а он не даёт вам заснуть и на всём этом не важном зациклиться, давая понять, что есть ещё кроме всего этого что‑то вокруг, и давай оторви от себя голову и посмотри на это вокруг.

И Алекс в один из таких моментов, когда он, поддавшись монотонности своего ровного хода, так увлёкся наблюдением за ходом своих ног в приличных ботинках, которые так ловко обходят изгибы и изъяны мостовой, что любо дорого посмотреть, вот он на них и смотрит, что и забыл о том, куда он идёт и его не волнует ничто кроме самого себя, получается как‑то вдруг наталкивается на вот такое ветровое взбадривание себя, которое его в момент одёргивает от этой своей замкнутости на себе, и он, подняв свою голову, к полной для себя неожиданности оказывается на том месте, где он почему‑то не ожидал себя обнаружить. А именно на том перекрёстке дорог, где одна из дорог идёт в сторону своего расширения и ведёт к одной из городских площадей и площадок для проведения различных мероприятий общественного и развлекательного толка, что не самое для Алекса значительное, а чем запомнился для него этот перекрёсток, так это тем, что здесь он, следуя за Альфисом, натолкнулся на мимов, изображающих собой скульптуру золотого человека, и они были во главе с дерзкой девушкой.

Алекс с непониманием смотрит на всё это и задаётся вопросом. – А разве это место входит в наш маршрут следования? Мы разве здесь проходили? – И как понимает Алекс, то ответить на эти свои вопросы ему будет совершенно невозможно хотя бы по той причине, что он это место знает, здесь точно был, и выходит, что было бы логично сказать, что раз он здесь уже был, то значит, то он это место проходил. А вот все эти нюансы, с кем он здесь был и когда был, то это не столь важно. А почему, то давай уж не засоряй свой ум с утра.

С чем бы Алекс не согласился, да вот только к новой для себя неожиданности, – а для пояснения того, как он наткнулся на новую для себя неожиданность, нужно сказать о том, что он на месте не стоял, а всё это время шёл, – он вдруг зрительно наталкивается на тех самых золотых людей, стоящих в образе скульптур по разные стороны друг от друга прежде всего, как это они в себе демонстрируют, а уж затем только по разные стороны этого прогулочного бульвара, которым оказался этот перекрёстный путь.

А вот теперь, как только эти мимы были замечены Алексом, то он не просто остановился, а он замер на одном месте, видя перед собой картинку одного памятливого воспоминания, совершенно им забытого, а сейчас с помощью этой зрительной картины вдруг вытащенного им из ячеек памяти.

– Завидую им. – Заговорил Мафи, обращаясь к Максу, подойдя чуть ли не упор очень близко к вот такому золотому человеку, и вот так бесцеремонно себя ведя, не считаясь ни с чем в этом человеке, сам на то решившимся, и он знал на что шёл, когда решил изображать из себя скульптуру, так что стой и слушай, что на твой счёт думают тут люди, не такие как ты закомплексованные и зацикленные на самим себе эгоистах. О чём, в общем, и будет сводится любой разговор прохожих, ради которых и чуточку ради своего хлеба насущного из себя вот такую неприступность изображают все эти трутни. Которые так воспитаны, что ни за какие коврижки работать не хотят, но зато готовы пойти на самые большие физические и психологические затраты лишь бы не работать.

А ты вот попробуй вот так, без эмоций и движения на одном месте постоять. У тебя точно так не получится. А они стоят и хоть бы хны, и всё для того, чтобы всем доказать, что они заслуживают того, чтобы не работать, а быть для вас моральным авторитетом. Ведь сами же знаете, как в мире мизерно осталось нравственных основ, нерушимых авторитетов. А человек так уж создан, что ему нужны авторитеты, светочи разума, на кого бы он ориентировался по жизни. И вот тут он видит в этих непоколебимых людях, насколько они стойки в своих убеждениях, – а то, что их идейность самая приземлённая, как раз усиливает эффект убеждения на человека, – их не поколебать любого рода человеческим изощрением, и прохожий наполняет в себе уверенностью в том, что и он, когда это будет для него нужно, тоже сможет быть таким стойким.

– И в чём? – вопросом на вопрос отвечает Макс, тоже бесцеремонно разглядывая золотого человека, у которого они сейчас остановились, и принялись на его и за его счёт тут рассуждать и мыслить вслух. А он пусть всё это слушает и мотает на ус, которого у него нет, или он так закрашен этой, – что за краска интересно, – краской, что они и не прослеживаются.

– Они, – почему‑то во множественном числе говорит Мафи, указывая на этого мима, впрочем, Макс догадывается почему, не могут мимы ходить по одиночке, ведь раз их движение неприсоединения, ни к началу возникновения мысли, её реализации в жизни, ни к её окончанию, в общем, ни к чему, основывается на вот такой, застывшей в одном положении позиции, то это должно обязательно компенсироваться чем‑то другим, а множество и есть этот компенсатор, – в отличие от всех нас, – очень художественно на себя показывает Мафи, – кто вечно не находит себе места, всё бежит за чем‑то, не имея возможности остановиться и хотя бы задать себе вопрос: «Куда ты так бежишь?», нашли себя и своё место в этой жизни. И как я сужу, то сумели поладить со временем, которое предоставляет им возможность, вот так, не испытывая никакого волнения, не шелохнувшись и без единого движения стоять невозможно для обычного человека долго стоять.

– А что тебе мешает также встать? – задаётся вопросом Макс, удивляя своей наивностью Мафи.

– Не мне одному, – с задумчивостью проговорил Мафи, – а чуть ли не всем нам уже не по силам быть наедине с собой, застыв в пренебрежении к этому миру, как мне видится посыл этого мима. А всё потому, что современник уже не может находиться на одном месте, не то чтобы без дела, а чем‑то незанятым, и его прямо распирает оттого, чтобы куда‑нибудь деться. Его мозг так сформирован, что он должен постоянно питаться информацией. Так что я лишь в том случае смогу встать на место этого мима, если у меня для этого возникнет жизненно важная и утверждающая причина. Так скажи нам, какая у тебя есть на то причина стоять здесь? – обратился с этим вопросом к миму тогда Мафи, а сейчас Алекс. Правда, не так близко, и только в своём памятливом воспоминании.

– Сейчас не время задаваться этими вопросами. – Не получив на свой вопрос ответа, Алекс нашёл причину не настаивать на своём вопросе, заодно вспомнив о своих сломанных часах, которые он собирался занести в часовую мастерскую.

– А у меня есть на это время? – задался этим вопросом Алекс, и сам же над ним посмеялся, посмотрев на вытащенные из кармана брюк часы. – Судя по часам, то его навалом. Да, кстати, как там говорил Максимилиан. Каждый живёт и ориентируется по своему внутреннему пониманию времени. А это значит, что я не могу никуда опоздать. – С этой мыслью Алекс посмотрел по сторонам, чтобы с ориентироваться и попытаться с помощью интуиции угадать, в какой стороне может находится какая‑нибудь мастерская, нынче называемая сервисом по ремонту разной электроники.

И уж сам не знает Алекс как так вышло, а вышло так, что через какое‑то время он и в самом деле наткнулся на искомое им заведение по ремонту вашей заболевшей техники, и получается, что он угадал с направлением выбора маршрута для поиска этого сервиса.