Тир Нан Ог

Малютки были очень разные – и внешне, и по характеру. Дорофея уродилась в Ксаверия – такая же тонкокостная, русая, с «хамелеоновскими» глазами. Марфа пошла в Лерину породу – темноволосая и темноглазая, с фамильным носом, несколько снивелированным кровью Кораблина. Марфа, по словам Леры, могла часами играть одна, что‑то тихонько бормоча себе под нос. Феле, «бедовой девке», не сиделось на месте, и она часто доводила сестру до слёз: ломала её города из кубиков, прятала куклу, для которой Марфа только‑только накрыла к обеду стол, или просто прыгала вокруг с индейскими боевыми воплями, не давая Марфе углубиться в свой внутренний мир.

Ксаверий любил слушать о своих дочках и с удовольствием рассказывал о них друзьям и знакомым – «пересказывал Леру», но по детям он не скучал. Ему нравилось наблюдать за ними – такие смешные, совсем ещё маленькие, а уже – индивидуальности! Нравилось покупать им сладости и выбирать в Детском мире подарки. Выбор подарков превращался для Ксара в праздник, он словно попадал в собственное детство, когда, в дни маминых получек, они со Стасом возбуждённо мотались по торговому залу, размахивали руками, спорили, теребили мам, а на лицах мам сиял отсвет их радости. Делание подарков и для мам становилось праздником. Но мамы знали, чего хотят сыновья, а Ксар своих дочек знал со слов Леры. И он окружал себя толпой продавщиц, стремившихся помочь молодому папане, и все вместе они выбирали радость.

– Будь это пацаны, – делился с продавщицами Ксар, – я б машинку взял или, вот, «пестик». А девчонки…

– Во что они у вас играть любят? В куклы?

– Кукол им дед понадарил выше крыши. Мне бы что‑нибудь… неожиданное! Может, и правда пистолет?

– А что? Девки сейчас такие пошли, любому пацану дадут фору! Берите, мужчина, пневматическое ружье. Мишень повесите на дверь, и всей семьёй будете упражняться.

И Ксар очень живо себе воображал, как все они по очереди целятся в яблочко на мишени, и входят в азарт, и хохочут, и аплодируют друг другу… Он дарил ружьё и мишень – передавал свёрток Лере – и ему становилось грустно. Правда, ненадолго.

Ксар дочек любил, но не нуждался в них. Почти как те мужики, что поспособствовали появлению на свет Ксара и Стаса. Но те честно отказались даже называться отцами. Размышляя о них посредством собственного отцовства, Ксар их оправдал: женщины навязывали мужчинам детей, к которым те не были готовы. Когда стали готовы, завели их себе. Других. От других женщин. И ходили с ними в парк, и на родительские собрания, и переживали за каждую простуду и каждую двойку. Правы мамы – незачем Ксару и Стасу разыскивать чужих дядек! У Ксара и Стаса было счастливое детство. Неизвестно, каким бы стало оно, находись рядом нелюбящий человек. Невольник долга, чем дальше, тем больше свирепеющий в душе от доли раба. Марфа и Дорофея знают, что отец у них есть, они видятся, а в будущем научатся общаться друг с другом, а пока в качестве мужчины в доме девочкам за глаза и за уши хватает деда Савелова. К внучкам Павел Анатольевич относился иначе, чем к Лере во дни детства её, с ними он был добрейшей души человеком. Личностное его «потепление» отразилось благотворно на дочери и жене – атмосфера в доме разрядилась и прояснилась. На Ксаверия перемены в характере тестя не распространялись. Для Павла Анатольевича Ксаверий оставался элементом чуждым, даже враждебным. Поэтому дома у Савеловых Ксар появлялся редко – лишь когда там наверняка знали, что глава семьи не нагрянет. Мама Люда бывшего зятя встречала ласково – так, словно он и не бывший – поила чаем с печеньем и старалась накормить обедом: «Вы совсем исхудали, Ксаверий! Чаем кишки полощете в своем театре, а так нельзя! Садитесь, садитесь, я всё уже подогрела! Лера, скажи ему!!». И Лера говорила с улыбкой: «Ксар, не обижай маму!».

Семья распалась, но добрые отношения сохранились – с благодарностью к миру постиг Ксаверий. Мама Люда не искала виновных, не осуждала Ксара, она просто помогала каждому, чем могла. Так же, как мама Лиля. Мама Зита всегда кого‑нибудь клеймила, но лишь на словах. Шло поношение виновных от экстремальности натуры, а не из глубин души.

– Наши мамы уникальны! – объявил Ксар Стасу, когда и у того начались проблемы с женой. – Матери обычно берут сторону сыновей, невесток на дух не выносят, даже если те – зайчики, а наши – наоборот!

– Это потому, что они у нас едины в двух ипостасях! – буркнул угрюмо Стас.

Варвара обреталась в Португалии второй год, и после каждого телефонного разговора с ней мама Зита обрушивалась на сына: «Нет бы сам куда подался за длинным долларом! Так он сидит, пузо волосатое чешет»!

– Какой‑то кубинский вариант жизни, – взбодрил Стаса Ксар ударом локтя в бок. – Это там женщины – кормилицы. Рождается дочь – в семье праздник! Подрастёт, в порт пойдёт, принесёт в клювике…

– Хочешь сказать, что Варька… – покосился на него Стас мрачно и подозрительно.

– Да нет! – спохватился Ксар. – Я это к тому, что бабе заработать легче стало, чем мужику. Они хоть в прислуги пойти могут к богатеньким буратинам, в няньки, в гувернантки, а мы? Только на стройку! Люмпенами!

– А я думаю – да, – не Ксару – своим мыслям ответил Стас. – Уверен, что да.

– Что – да?!

– Спит моя Варька с каким‑нибудь португезом! Не с хозяином – хозяйка б её на счёт два выкинула на родину. Но с кем‑то она там трахается!

– Ты тоже с кем‑то трахаешься. – как мог беспечно напомнил Ксар. – Это не измена, это физиология. Потребности плоти. А они у всех одинаковы, и у нас, и у них, так что давай без дискриминации! Думай лучше, как нам разбогатеть! Станешь богатым, Варька к тебе тут же примчится!

– А к тебе – Лера? – саркастически ухмыльнулся Стас.

– Лера – нет. Никогда.

Так он говорил – и себе, и Стасу, чтобы не обольщаться надеждами. Потому что все эти годы – ждал. Ждал, что Лера позвонит и скажет: «Я еду». Или, подходя к дому, он увидит свет в своих окнах, и Лерин силуэт на фоне света… Однажды Ксар проснулся от ощущения Леры рядом. Потянулся обнять её, зашарил по простыне и, откинувшись на спину, застонал: «Это наваждение! Или – знак?! Я что, должен мечтать поскорей стать старым?!».

Старым быть не хотелось. Хотелось заработать большие деньги и помочь семье. Семьям. И маме Лиле, и маме Зите, и Савеловым. После раздела и последующего затем развала Черноморского флота Павел Анатольевич оказался выброшенным за борт. Выплата пенсий – как и жалований – задерживалась на неопределённые времена, Лера и мама Люда распродали всё, что имело хоть какую‑то ценность, а когда продавать стало нечего, Лера нашла место поварихи в частном кафе. Всё‑таки был капраз Савелов провидцем! В театре тоже месяцами не выдавали зарплату, и коллектив тихо, безнадёжно роптал. Ходили слухи – скорей всего, достоверные – что руководство прокручивает зарплаты сотрудников через банк, чтоб наварить проценты и положить их в свой карман, но доказать что‑либо рядовые сотрудники не могли. Руководство и бухгалтерия и впрямь не выглядели измученными безденежьем. В театральном буфете, в обществе представительных мужчин, отцы и матери коллектива что ни день обсуждали какие‑то совсем уж свои дела.

После одного из посещений буфета – помрежу Кораблину срочно потребовался режиссёр – Ксар в буйной ярости ворвался в помещение звукоцеха.

– Есть у нас профсоюз или как? – жарко вопросил он. – Они там опять что‑то затевают! Я вошёл – аж брызнули друг от друга!

– Есть у нас профсоюз, – поглядел на него Антон как на дитя неразумное. – Купленный‑проданый. И что?

– Так давайте лидеров поменяем! Уж это мы можем! А дальше выясним официально, что они там мутят, наши радетели! Народ мы или кто?

– Мы – никто, – снисходительно растолковал Антон. – Никто тебя не поддержит.