Тёмная сторона Ио
– Ах… – я бессознательно отстранился, но потом сам же вернулся на прежнее место. – Прости… Я задумался…
– О чём?
– О той Цитадели…
– О той, что бахала? – теряя интерес в голосе, продолжала цыганка. – Ну, и что ты надумал?
Секунду назад меня так и разрывало от желания излить ей душу, сейчас же как отрезало.
– Ничего интересного.
Уязвлённый до глубины души за предков, о которых почти ничего не знал, я встал с ковра и вышел из фургончика подышать. Гроза кончилась и наступила тихая бархатная ночь. В лесной чаще проснулась парочка розовых светлячков. Остановились мы не очень далеко от опушки. Зябко кутаясь в тёплый халат, поверх исподнего, я подошёл к самому крайнего дереву, прислонившись к его шершавой коре. Едкий туман утекал в сторону Хрина, обнажая горы Истарь, казавшиеся отсюда ещё совсем невысокими. Цитадель Ио терялась где‑то во мраке и различить я мог лишь призрачные очертания, поддёрнутые фантомным сиянием.
– Шура… – я слишком ушёл в себя и не услышал, как подошла Ника, поэтому вздрогнул.
– Да, Ника… Меня ищут? – невозмутимо и немного(нет) сердито спросил я её.
– Да, искали… я тебя искала, – она обошла меня с правого бока и встала впереди, выступив из леса.
Я же, в порыве приумножившейся надменности, попытался заглянуть за неё.
– Шура! – звонко возмутилась она.
– Что?!
Тишина. Слышно только как мы оба сердито дышим.
– Ла‑адно, – я решил капитулировать. – Прости, что вспылил. Этот город для меня слишком много значит, ты понимаешь?
Ника больше не сердилась, даже засмущалась. Пряча глаза, она подошла ко мне, крепко обняв:
– Это ты меня прости. Я себя тоже… некрасиво повела…
– Мы оба повели себя некрасиво…
Сейчас у меня не было никакого желания стоять на холоде и пытаться что‑то разглядеть – мы оба слишком легко одеты, поэтому я предложил вернуться в повозку. Но уходя, я всё‑таки ещё пару раз взглянул на степь, горы Истарь и очертания Великой Цитадели, мысленно поклявшись, что обязательно туда попаду.
Дальше наш путь проходил без каких‑либо происшествий, так что я даже успел к этому привыкнуть. Во время редких стоянок я занимался ска‑аной. Не скажу, что смог отточить это до совершенства, но овладел очень сносно и, хоть по чистоте исполнения, некотрые трюки продолжали оставлять вопросы, я держался уверенно и падений больше не было. Когда до гор Истарь оставалось всего‑ничего, Хизро позволил мне помогать ему вести наш фургончик. Объяснял он это тем, что места здесь безлюдные и даже Серые сюда едва ли сунутся, а если и сунутся, то будут видны более чем за милю.
Сине‑бордовые вершины росли день ото дня, мерно поднимаясь будто бы из самых глубоких земных недр. Что‑то в них казалос мне необычным, хоть – признаюсь – других гор мне видеть не приходилось, во всяком случае, я этого не помню. Когда я вновь сидел рядом с Хизро, помогая ему с «Воровской Тройкой» – так он называл своих лошадей, спросил его об этом:
–Видимо, твоя память пропала не полностью, как ты считаешь. Впрочем, ничто не исчезает бесследно… – старик вдруг замолчал, опустив мутнеющие глаза.
Не смею отрицать, эта фраза позволила мне задуматься о многом и даже взглянуть на то, что я считал само‑собой разумеющимся, по‑новому. Тем не менее старик продолжал молчть и… ослабил поводья, что я заметил, только когда Затмение споткнулась. Мне еле‑еле удалось удержать её от падения. Остальные животные тоже остановились. Через дощатую стену до меня долетели грязные ругательства Изнара. Хизро рассеяно мотал головой из стороны в сторону, не понимая, что произошло. Отложив поводья, он протёр лицо, запустив пальцы в свои длинные серебряные волосы и горько пробормотал:
– Прости, я что‑то задумался… совсем старым стал…
– Ничего страшного, всё же обошлось, – я ободряюще улыбнулся, но цыган только хмыкнул.
– Только благодаря тебе, Шурик, и обошлось. Я скоро уже совсем ни на что негодным стану!
– Глупости! – возмутился я. – Вы просто устали. Вы бы отдохнули в повозке немного, а я бы сам до следующей стоянки довёл. Она ведь у самого подножья гор, верно? – старик угрюмо молчал. – Ну, или пусть вас Госпожа Шрам не на долго заменит…
Он продолжал молчать и я начал опасаться, что как‑то его обидел. Впрочем вскоре его черты смягчились и он произнёс:
– Зайти внутрь – значит смириться со своим угасанием. Этот ветер даст мне достаточно сил. А вот ты ступай. Ну!
Я без особой охоты повиновался, мысленно возмущаясь такому легкомыслию. Не успел я зайти в повозку, как со всех сторон меня оглушали вопросом «что случилось?». Я же угрюмо молчал, громко захлопывая дверь, после чего взвизнгнули вожжи и мы вновь тронулись. Щёлкнув засовом я всё‑ещё не говоря ни слово пошёл к колыбельке Антареса и, взяв на руки, начал шептать всякую бессмысленную белиберду, чтобы он смеялся. Больше Хизро не забывался и до самого подножья гор мы добрались быстро и благополучно.
После ужина я подошёл к ним вплотную и даже немного взобрался, придирчиво изучая здешнюю почву и камни. И только теперь я понял, в чём их странность – камни здесь были конусообразными и будто бы закрученные по спирали. Я с любопытством взял в руки один такой достаточно увесистый тёмно‑бордовый булыжник, повертел, понюхал(лизать не стал). С собой я его брать не захотел – что‑то подсказывало мне, что горцы достаточно щепетильны и вдруг настолько, что важен им каждый камешек от их родного дома, поэтому сей причудливый предмет вернулся, примерно, на прежнее место. Я пошёл к стоянке, где Мернкула и Ника уже собирали меня в путь. Эрно всем своим весом налетел на меня со спины:
– Ну где тя носит, Шур, пойдём, покажу твою будущую лошадь. Хизро объяснит, как тебе усадить туда Антареса.
Во всей этой суматохе я и думать забыл о тех камнях и, так ничего ни у кого о них не узнав, рухнул спать.
На утро мы дособрали вещи и, усадив Антареса в креслице‑колыбельку, приделанное к передней луке моего седла, и оснащённое широкими ремешками из мягкой кожи, чтобы он не выпал, я сам вскочил в седло, обернувшись к цыганам, некогда меня приютившим. И лишь сейчас я понял, что не подготовил никакой прощальной речи, а простые слова, как «прощайте» или «ещё свидимся» казались, элементарно, неуважительными. Госпожа Шрам, видя моё замешательство, вышла из общей массы, чтобы быть между мной и табором, обращаясь тем временем ко мне.
– Цыган не чтут в мире, обычно, впрочем, нас и не за что особо чтить, нам этого попросту и не надо, но всё‑таки приятно осознавать, что все мы для мира сделали хоть что‑то хорошее. Может, по многим из нас это не осбо видно, но все мы неизменно верим в тебя, Шура, и мы навеки твои союзники, ибо у нас, как и у большей части других людей, общий враг!
Развернув к ней коня, я, всё ещё робея и глупо улыбаясь, произнёс:
