Вопль археоптерикса

Вечером Морозов начистился, побрился, воротничок свежий пришил, еще раз в зеркало на физию полюбовался, ладонью щетину попробовал. Кивнул сам себе. Годится, значит. Никак на свидание намылился, к ближнему бою готовился. А морда сияла как чайник на кухне у Николая Семеныча. Гимнастерку дернул, увел за ремень. Да хорош, хорош, что суетиться‑то, нервничает, что ли? Почему нервничает? Был он чуть ниже меня ростом, спортивный, отличная выправка, русые волосы под ежик. Подмигнул сам себе. Ну мог бы медаль прицепить – «За боевые заслуги» он получил, еще до того, как в мой экипаж попал – но не стал. Одобряю, не на парад ведь. Алексей обернулся, фуражку надел и сообщил:

– Пройдусь. До медпункта, – откашлялся в кулак, глянул исподлобья.

– Выдвигайся, – усмехнулся я.

Сообщает черт предприимчивый, чтобы не встретиться там. Нет, а с чего бы это нам и не встретиться? Хожу, к кому хочу… Сегодня я не собирался к ней, да. Даже вот не вспомнил. А Морозов отправился, и зло взяло. Я сел на кровати. Ну, что мне эта Софья Пална. Софья. Соня… примерился я. Подходит ей имя. Глаза большие, как у совы. Соня… Сонечка… Почему‑то вспомнилось, как у землянки комэска опять ближе к вечеру пересеклись. Смешно встретились. Я туда, она – оттуда. Вылетела, снизу бежит, я не успел отступить. Ну, скажем так – будто не успел. Налетела на меня на верхней ступеньке, нос к носу, ладонью в грудь мне даже ткнулась, и близко так глаза ее эти растерянные. Серые или зеленые? Рукой пуговки на гимнастерке у себя поправила. Запястье тонкое. Пальцы в волосы запустила и губы скривила вопросительно. Потом вдруг улыбнулась, поняла, значит, что я дорогу‑то перегородил, и пауза затянулась. Но не хитро улыбнулась, как Вера, не язвительно, как Анна обычно делала, будто без нее, понятное дело, жить не можешь. Не‑ет, тут другое было, такое мелькнуло на ее лице, как если бы рада она мне одному, что ли. Что за улыбка такая. И дурацкая шутка моя показалась грубой. Опять чинно раскланялись, опять она дереву кивнула.

Я прошелся по землянке туда‑обратно. Поднялся наверх. Закурил. Смотрю, Алешка у кухни с Верой поварихой, помощницей Николая Семеновича, снисходительно беседует. Попробуй не увидь, да и смех Верин колокольчиком далеко слышно. Федин выскакивает от Мухалева и замечание поварихе делает, а сам все лысину нервно вытирает, ревнует он ее страшно. Но, как говорит Галюченко: «Такой ширины организм женский тише смеяться и не может, ты хоть что ему делай, хоть сам комэск наряд вне очереди влепи!»

Ну, да Галюченко тоже неравнодушен к Вере. А Вера все Морозову борща подливает да второе с добавкой выдает, краснеет. А если он еще и пошутит, то ее на смех этот пробивает. Федин же облезть готов от злости. Такой вот треугольник с гипотенузой.

Морозов заметил меня, но сделал вид, что не видит. Только челюсть больно независимо вперед выехала. Я ухмыльнулся, вернулся в землянку, разделся, вытянулся на кровати и уснул. Пока проваливался в сон, успел решить, что во всем виновато ее имя. Соня. Мягкое чересчур. Вот меня и переклинило. Была бы она Фекла, например. Или Дарья. Да мне и так как‑то все равно. Пусть хоть Айседорой Дункан зовется или Матой Хари… А вот Морозов пусть подальше от нее держится…

Проснулся я оттого, что кто‑то меня тряс за плечо. Глаза открыл, темнотища. Тревогу проспал?!

– Тревога?! – рявкнул в темноту. – Проспали?!

– Тихо, не ори ты. Пошли, поможешь, по дороге все расскажу, – приглушенно ответил штурман, а сам вроде бы уже у выхода топчется.

Я выскочил за ним, одеваясь на ходу, и мы побежали вприпрыжку. А вокруг тишина, ночь лунная, черные тени от деревьев протянулись по земле, в глазах от них мелькало. Алексей говорил на ходу:

– Федин меня у Веры застал…

Я хмыкнул, споткнулся, чуть не улетел. Тем временем, уже подбежали к землянке комэска, сбавили ход. Пришлось уточнить для прояснения обстановки, за что отвечать придется.

– Шею тебе Федин намылил? Или ты ему?

– Да нет, – ухмыльнулся штурман. – Я к Верке в закуток за кухней зашел, а она целоваться ко мне. Тут Федин – схватил сзади, и тащить, я еле вырвался. Хотел ему в морду дать, чтоб офицера не хватал, а он убежал. Расстроился сильно, надо понимать. Слышно было, как драндулет свой завел, я подумал, на таран пойдет, что ли. А он рванул с горя в поля, в сторону деревни. Потом возвращаюсь я к себе, и черт знает, откуда комэск узнал уже, стоит и курит у землянки. Говорит: «На ловца, Морозов, и зверь бежит. Что за ночь сегодня такая удивительная, что за хождения? Федин вот мотоциклет с мостков чуть не утопил. Бери кого‑нибудь ему в помощь, и отправляйтесь машину доставать, раз гуляете, и спать вам не нужно».

Вот я и подумал, тебя на помощь позвать. Климова будить – болтать потом много будет, а Галюченко пусть отоспится, вкалывал весь день вчера.

– А Мухалев что? – переспросил я.

– Сказал: «Действуйте, вылетов у вас, говорит, все равно не было, а виноватых утром искать будем, если сами не объявитесь»…

Тут тень от землянки надвинулась. Оказывается, Федин ждал нас, чтобы идти дорогу показывать. Обида – обидой, а мотоциклет доставать надо.

Старшина ни слова не сказал, молча рванул впереди нас, надо понимать, в сторону застрявшего транспорта. Мы за ним еле успевали.

Сумерки синюшные лунные над полем, сыростью потянуло от реки. Сосняк впереди чернел, от леса – туман, в тумане деревня виднелась избами и дымками над трубами. Хорошо! Свернули с дороги. Река здесь широко разливалась, детишки, наверное, по мосткам разбегались и в воду… Но мостки были сломаны, одна из опор выворочена, а на ней мотоциклет болтался, переднее колесо в воде, метров пятнадцать от берега.

– А глубины здесь приличные, – говорю. – Может, в деревню сходим, за лошадью, или хоть веревки попросим?

Но Федин уже скинул галифе, гимнастерку, и брел по мелководью.

«Не слышит… Что б тебя с этим мотоциклетом, ординарец хренов!» – чертыхнулся я про себя.

Полезли в воду, течение начало сносить. Уже почти добрались до цели, когда вдруг опора хрястнула, и мотоциклет погрузился в воду, одни рукоятки на поверхности остались. Его потащило к берегу, прямо на ветки ивняка.

– Черт, Верка эта, – отплевывался где‑то впереди меня Алешка, он уже плыл к берегу.

Выбрались на песок. Федин полез в ивовые заросли, решив, что оттуда сподручнее достать будет, но скоро выбрался обратно.

– Не подойти, – хмуро бросил мне.

– Веревки нужны. Зацепим и вытащим, – сказал Алексей.

– Голова, – тихо, себе под нос, прошипел Федин.

На перекате вода галькой играла, уныло что‑то брякало в качающемся на волне мотоциклете. Мне это брожение по берегу надоело.

– Я в деревню! – крикнул, и Федин мрачно кивнул.

До деревни было рукой подать. Дорога шла вдоль берега, я и не заметил, как добежал. Возле деревни, из тумана, над полем, заячий треух выплыл. Потом лошадиная морда появилась, потом и вся лошадь. Но это туман полз от реки, а лошадь с пастухом на месте стояла.