Застенец

– Еще не успели составить доклад, Ваше Величество, – поспешил вмешаться Максутов. – Зубарев до сих пор занимается…

– И ты, Игорь, знал и молчал? Эти застенцы попытались убить мальчишку, чтобы не отдавать мне. Это же… это…

– Это не застенцы, Ваше Величество, – негромко заметил гофмейстер. – Все, что мы знаем – заклинание Зеркало не нашло себе цель. Там работал маг первого ранга.

Во флигеле повисла поистине гробовая тишина. Сказанное Разумовским не укладывалось в голове императора. Все маги первого ранга были наперечет. И тут один из них попросту решил убить мальчишку. Измена! Измена подлая и коварная. И именно в тот момент, когда им вновь стали угрожать чудовища из Разломов.

– Приставить к мальчишке охрану из моей личной сотни. Двух. Нет, трех магов. Переодеть в жандармов и приставить. Пусть следят за каждым его шагом. Если что с ним случится, головой ответят!

Император затушил сигарету и гневно посмотрел на собравшихся. Обычно после трех‑четырех выпитых фужеров портвейна его характер смягчался, а настроение приподнималось. Но подобным сейчас и не пахло.

– И, думаю, пора начать готовить всех, кто сможет сражаться против существ из Разломов. Мы думали, что убежим от всего этого. Но, к сожалению, за собой притащили смерть в этот мир.

 

Глава 7

 

Следующие несколько дней ушли на восстановление здоровья. Несмотря на то, что физических ран у меня не было, котелок немного подтекал. Это проявлялось в частых головокружениях и отголосках чужих мыслей, которые постепенно становились все тише.

Я решил провести это время с максимальной пользой. Сначала ознакомился с домом. Ничего особенного, как отметил Илларион. Всего‑то лишь кабинет, опочивальня, библиотека, две ванные, обеденная, гостиная, скромная кухонька, большой чулан и комната Иллариона. Так сказать, граф Ирмер‑Куликов был бедный, и слуга у него был бедный, и прочая нечисть.

К слову о нечисти. Исследуя чулан, я познакомился еще с одним домочадцем. Причем, произошло это так неожиданно, что я с испугу даже заорал. Хотя раньше за мной подобных слабостей замечено не было. Говорю же, расшатались нервишки.

– Что такое, господин? – появился на пороге здоровый Илларион. – Ударились? Али голова опять закружилась?

– Кто это? – указал я пальцем на крохотное создание, приютившееся на ящике.

– А, это, так Пал Палыч, – объяснил Илларион.

– Здрасьте, – добродушно протянуло нечто.

Похоже оно было на… колобок, что ли? Маленькое, круглое, в широких коротких штанах, которые еле сходились на талии. Точнее, на том месте, где должна быть талия. На голове у Пал Палыча красовалась меховая шапка, из‑под которой торчала копна русых волос. И все бы ничего, он вполне мог смахивать на ожиревшего мужчину средних лет, если бы не рост. В нем и полуметра не было.

– Я дико извиняюсь, а Пал Палыч – это кто?

– Суседушко, – опять «доступно», как он, наверное, считал, объяснил Илларион. – Прошлый господин большой был охотник до всего, что Разломов касалось. Вот и приютил Пал Палыча.

– Истинно так, – согласился суседушко. – Широкой души человек был. Царствие ему небесное.

– А… Вы вроде домового? – догадался я.

– Вроде, – усмехнулся Илларион. – От домовых хоть прок какой‑то, по хозяйству они помогают. А этот – нахлебник самый настоящий. Божился, что дом оберегать будет. От несчастий и бедствий охранять. А на деле – только жрет и спит.

– Это грязные инсинуации. Во‑первых, не случалось подобных событий, о которых бы предупреждать надобно было. Во‑вторых, дом я оберегаю. По мере сил. Он вон какой большой, я же, напротив, махонький. В‑третьих, мне ж тоже надо чем‑то питаться.

– Предупреждает, ирод. А о переходе хозяину сказал? Кабы не он, так ты сам бы Там остался. И про скорую смерть его даже словом не обмолвился, зараза. Вон разъелся как, одежда по швам трещит. Я ж, господин, только из‑за него дома и не готовлю. Зазеваешься, эта прорва все и стащит.

Лишь теперь я начал понимать, почему недоеденные за ужином блюда к утру исчезают. Еще грешил на Иллариона, он мужик здоровый, может, устраивает ночной дожор. А тут все объяснилось гораздо проще.

– Извольте, бытие формируется индивидуумом исключительно в разрезе восприятия мира этого индивидуума, его собственного разумения и способностей, – протянул Пал Палыч. – А не готовишь ты, потому что у тебя из любого продукта кислые щи получаются.

– У нас Там, – махнул неопределенно куда‑то за спину Илларион, – погреб возле библиотеки был. Вот эта зараза и понахваталась всего. Книги он любит, стервец.

– Без книги в мире ночь и ум людской убог, без книги, как стада, бессмысленны народы. В ней добродетель, долг, в ней мощь и соль природы, в ней будущность твоя и верных благ залог.

– Тьфу, балабол, – и в самом деле сплюнул на пол Илларион.

Что интересно, голос у соседушки был распевный, чарующий. Ему бы аудиокниги для детей озвучивать. Но меня не отпускала одна важная мысль.

– Получается, ты создание Разлома? Значит, и магией владеешь?

– В меру способностей, – уклончиво ответил Пал Палыч.

– Какая у него магия? – фыркнул Илларион. – Так, грязь из‑под ногтей. Свечи подпалить, камин разжечь.

– Мясо с кровью довести до полного приготовления… – будто согласился соседушко. – Работник безалаберный пошел, Ваше Сиятельство. Тот же трактир взять…

– Не Сиятельство он, – буркнул Илларион.

Я же понял, что разговор стал уходить в ненужное для меня русло. Пришлось поправлять.

– Пал Палыч, а что там, за Разломом?

– Холод, мрак и бесчинства.

Соседушно произнес эти слова скороговоркой, чужим, испуганным голосом. Будто готовил их заранее. Впервые за все время он утратил свое спокойствие и заерзал на ящике.

– Вот и прошлый хозяин, как ни бился, а ничего вразумительного от него выудить не смог, – сказал Илларион. – Да и не говорят они ничего. Когда паразиты эти к нам поперли, жандармы сначала даже пытали их. И водяных, и бесов, и леших, и луговиков. Только толку чуть. Может, господин, выгнать эту мерзость, а?

Стоило слуге сказать это, как соседушко с громким хлопком, словно пробку выбили из бутылки шампанского, исчез. Хотя я слышал обиженное сопение приживалы где‑то рядом.

– Вот так всегда, – усмехнулся Илларион, довольный своей шуткой. – Паразит, что и говорить. Правда, безобидный.

– Пусть живет, – махнул я рукой. – Мы в ответе за тех, кого приручили.