Алло, милиция?
– Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк! Р‑р‑р‑р‑р!!!
– Ты куда шлем дел, лишенец?
– Какой хороший цемент – не отмывается совсем.
Некоторые из этих фраз, вроде: «Кто ж его посадит?! Он же памятник!», Егор слышал хотя бы краем уха. Наверное, некоторые перлы из сценарного текста начали жить своей жизнью, независимо от фильма, который посмотреть не довелось, как и большинство из советской классики. Исключение составлял «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Всякий раз, когда Новый год отмечали с мамиными родителями, бабушкой и дедушкой, его пересматривали непременно. Где те времена… Бабушка жива, она в Воронеже, отказавшись переехать в Москву. А уж теперь он её точно не увидит. Разве что украдкой из‑за угла – моложе на 40 лет.
А ещё «Иван Васильевич меняет профессию» с бессмертным: «Алло, милиция? Всё, что нажито непосильным трудом…»
– Ты о чём‑то задумался? – толкнула его локтем Варя. – Тебе не нравится?
– Ну что ты! Просто вспомнил, как смотрел его первый раз, с мамой в Речице. Тогда тоже своего телевизора не было, ходили к соседке.
– Понятно… – кивнула Варя и тут же радостно заголосила: – Лошадью ходи, век воли не видать!
Впитывая киношную одиссею Доцента, Егор ощутил нечто вроде дежа вю. Понимание созрело, когда Леонов заходил в мужской туалет в женской одежде. Настюха тогда заметила: классные чулки у Савелия Крамарова. А ведь насколько история похожа на его собственную! Тоже вынужден вживаться в чужой образ, почти ничего не зная о предшественнике. Надо сказать, директор дедсада в роли Доцента, по замыслу авторов фильма, придумал классную отговорку: в поезде с полки упал, тут помню – тут не помню. И здесь провалы в памяти появились именно после железнодорожной поездки в Москву… Объяснение паршивое, но хоть какое‑то. Лучше, чем ничего, если припрут к стене.
Когда фильм закончился, и по экрану вместо привычной Егору рекламы потекли какие‑то пейзажи, заполняя паузу до следующей передачи, Настя спросила:
– Бежишь? Или посидишь с одинокими красивыми?
– Красивых вижу, про одиноких не верю… Посижу!
– Дзеўкі па вечарах песні спяваюць пад гітару, – добавила Ядвига, третья обитательница комнаты, единственная в очках, придававших ей строгий вид. Увидев недоумённый взгляд парня, сжалилась: – Девки по вечерам поют под гитару. Ты же учил в школе беларусскую мову!
– В школе развивал уже студенческий навык: выучил‑сдал‑забыл. Память не безразмерная.
– Матчыну мову?!
– Мама у него по‑русски говорила, – вступилась Варя. – Не чапляйся к хлопцу. И так едва его заманила – на телевизор. Сбежит – сама ищи следующего.
Девицы дружно засмеялись, а четвёртая, её звали Марыля, самая миниатюрная из филологинь, сняла со стены шестиструнную гитару с наивным розовым бантиком у колков грифа.
Пели они вчетвером звонкими голосами в одной тональности – «Под музыку Вивальди» Никитиных, «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» Митяева и прочий студенческо‑костровый репертуар.
– Егор всё это сам в агитбригаде поёт, – заметила Настюха после очередного хита. – Выдай нам что‑нибудь не из агибригадного. АББУ!
– АББА – попсовая группа из империалистической страны, где угнетается рабочий класс, – заявил Егор, отметив, как девицы дружно прыснули от идеологически правильного заявления. – Я спою песню американского коммуниста Дина Рида.
Он взял гитару, по‑детски малогабаритную. Играя в рок‑группе, привык к серьёзным электрическим. Естественно, от Дина Рида помнил только его имя. Скажем мягко, не сильно популярный исполнитель для третьего тысячелетия, зато в 1981‑м – идеологически подходящий.
Попробовал струны, покрутил пару колков. Третий сорт ещё не брак. Но, скорее, четвёртый. Зато пальцы слушаются хорошо. Гриф гитары им привычный.
– Слова Редьярда Киплинга. «Дорога на Мандалай».
Save me from drowning in the sea,
Beat me up on the beach.
What a lovely holiday,
There’s nothing funny left to say…[1]
На самом деле, песню The Road to Mandalay написал и исполнил Роби Уильямс. Точнее – напишет и исполнит через сколько‑то лет, Егору приходилось выступать с кавером. Но к чему такие подробности? Девочкам нравилось! Они затребовали сыграть на бис и радостно подпевали на «чистом английском»: пам‑пам‑пам‑па‑рам‑пам‑пам‑пам… Манделей!
В этот вечер покойный Дин Рид, возможно – в данной реальности ещё живой, был плодотворен как никогда. Особенно понравились барышням динридовские The Unforgiven и Still Loving You. Егор думал было приписать Дину Риду ещё и Hotel California, но вовремя вспомнил, что Eagles исполнили эту песню раньше 1981 года.
Студентки начали бурно обсуждать, у кого из них знакомые фарцовщики, спекулирующие пластинками, чтоб заказать диск Дина Рида вскладчину. Или хотя бы переписать его на магнитофонную ленту. Егор постарался скрыть досаду. Музыкальные спекулянты – люди разбирающиеся, они мигом смекнут, что это никакой не Дин Рид, не Демис Руссос и даже не Карел Гот, разрешённые в СССР. По крайней мере, их песни изредка звучали из радиоточки.
Марыля вдруг соскочила на другую волну.
– Дзеўкі! А давайте споём Егору нашу, душевную.
– Ты уверена? – засомневалась Ядвига, но та уже отобрала гитару и ударила по струнам.
– Полонез Огинского «Прощание с Родиной». Вокально‑инструментальный ансамбль «Песняры»[2] и женский квартет комнаты 404.
Девушки начали очень лирически, нежно:
Сонца праменьне стужкай вузкай
Ператкала помны вечар.
Край бацькоўскi, край мой беларускi,
[1] Спаси меня в море и приведи в чувство на пляже. Какой прекрасный выходной, ничего не скажешь (приблизительный перевод с английского автора).
[2] В версии «Песняров» слова другие. Написавших эту версию текста автор не знает.
