Assassin's Creed: Буря эпохи Мин

Видя, что ее не обвиняют в случившемся, Послушная начала рассказывать:

– Когда ты ушла… я как раз танцевала «Ветви кудрании» для императрицы во дворце Человеколюбия, где и спрятала ту вещь…

Тогда Шао Цзюнь только стала наложницей и, согласно правилам, жила в том дворце вместе с вдовствующей императрицей, не имея возможности выходить наружу. Шунь же имела больше свободы, поскольку в те годы была всего лишь дворцовой служанкой. Когда Шао Цзюнь услышала, что евнух Чжан начал охоту за членами Братства ассасинов, то переоделась в мужскую одежду и сбежала из дворца. Поскольку старик Юн всеми силами старался заполучить ту вещь, то девушке пришлось оставить ее по дворце, доверив подруге. Шунь же спрятала «сокровище» в одной из больших цветочных ваз в задней части дворца. Их обычно обметали от пыли и внутрь не заглядывали. Во дворце Человеколюбия жили наложницы предыдущего императора, поэтому сюда редко кто наведывался, а самим девушкам запрещали куда‑то выходить, поэтому место казалось самым безопасным. Вскоре после побега Шао Цзюнь случился пожар, который уничтожил практически весь дворец, включая ту вазу.

Выслушав рассказ подруги, бывшая наложница никак не отреагировала и долго молчала, а затем коротко ответила:

– Такова воля небес.

О пожаре Шао Цзюнь узнала только сейчас. На месте дворца Человеколюбия строили новый, но ассасин решила: нынешнему императору просто не понравилась постройка, и он снес здание, а потом приказал возвести новое. А теперь узнала про пожар… Выходит, та вещь пропала навсегда. От этого девушка испытывала примерно такое же чувство, как при смерти бывшего правителя.

Нельзя сказать, что он относился к ней плохо. Ведь не только пожаловал титул Милосердной наложницы, а также и дал право покидать Запретный город. Беспрецедентный случай, надо заметить. Шао Цзюнь вспомнила годы, проведенные во дворце: «Зачастую я чувствовала себя одиноко, зато получила много свободы». Тогда же и принесла клятву верности императору. Когда император Чжу Хоучжао на смертном одре отдал тринадцатилетней Шао Цзюнь на сохранение свиток, девочка впервые в жизни заплакала. Незаметно «сокровище» стало для нее надеждой, последней волей покойного. А теперь надежда исчезла, сгорела в огне.

Ассасин убрала руку с плеча Шунь и со вздохом сказала:

– Теперь уже ничего нельзя изменить. Кстати, евнух Чэнь еще во дворце?

Шао Цзюнь сменила тему, боясь самобичевания со стороны подруги, а там и до меланхолии недалеко. Поняв, что разговор о свитке окончен, Послушная украдкой вздохнула и спросила:

– Который из них?

Фамилия действительно не самая редкая, и во дворце старших евнухов с такой жили по крайней мере пять или шесть человек. Даже к Шунь приставили евнуха Чэня, но он точно не знаком с Шао Цзюнь.

– Который Сицзянь. Я про него.

– А‑а‑а… Поняла. Когда закрыли Леопардовый павильон, его выслали из столицы. Больше ничего не знаю.

Этот мужчина находился в должности управляющего, то есть главного или старшего евнуха, и отвечал за весь павильон с развлечениями. Шао Цзюнь почти никогда не отходила от покойного императора, а при встречах с ней старик Си вел себя очень почтительно. Поскольку евнух Чэнь не находился в прямом подчинении у старика Юна, то после смерти правителя на него надавили, а потом и вовсе сослали неизвестно куда.

– Куда ты теперь направишься? – спросила Шунь с широко распахнутыми глазами.

– Ох… Тебе лучше не знать для твоего же блага, – смеясь, ответила девушка.

После того как Шао Цзюнь стала наложницей, подруга сильно завидовала, поскольку сама мечтала попасть в гарем императора, и теперь мечта могла исполниться – на кон теперь поставлено многое.

Шао Цзюнь накинула капюшон. Ее наряд хорошо сливался с тенью, так что она могла не бояться, что кто‑либо увидит ее. Шунь посмотрела на нее с тревогой и сказала:

– В любом случае тебе нельзя тут задерживаться. Во дворце Сильного Солнца почти никто не живет, но за ним наблюдают стражники из столичного гарнизона и патрулируют территорию.

Внутри Запретного города ночную службу несли сто командиров. Каждые два часа, с семи вечера до пяти утра, двадцать человек поочередно стояли в дозоре, а также были специально назначенные служащие, которые в определенное время проходили с осмотром и ставили печати в журнале, чтобы предотвратить халатное отношение слуг к своим обязанностям.

Шунь и представить себе не могла, как Шао Цзюнь добралась сюда через множество солдат. А если ее обнаружат, то последствия будут самые печальные, и ассасин это тоже понимала. Ответила она бесцветным голосом:

– Хорошо, тогда я ухожу.

Наложница протяжно вздохнула. Шао Цзюнь распахнула окно и уже собиралась выпрыгнуть, как вдруг повернула голову и прошептала:

– Я недавно вернулась с Запада. И прошла через берег коралловых деревьев.

Подруга замерла на мгновение и неловко сказала со смехом:

– Коралловый город такой же, как я рассказывала?

– Ага.

После этого Шунь решила ничего не говорить, иначе собеседница поймет, как ей тяжело живется. Много лет назад они считали друг друга едва ли не сестрами, а сейчас… стали чужими людьми.

Наложница только моргнула, а силуэт Шао Цзюнь уже исчез. Юная Чжан взяла себя в руки, доковыляла до окна и открыла его шире. На улице было темно хоть глаз коли.

– Береги себя, сестра.

По белоснежной щеке любимой наложницы нынешнего императора потекли слезы, ведь она знала: больше они не встретятся.

Ассасин ушла уже далеко и ничего не видела, зато почувствовала, как у нее наворачиваются слезы, ведь она потеряла дружбу, которая согревала ее во время жизни во дворце.

Годы странствий изменили Шао Цзюнь, девушка многое пережила и узнала. Например, из рассуждений Эцио о верности и измене. Во время рассказа Шунь про свиток, Шао Цзюнь положила руку на плечо наложницы. Этот, казалось бы, дружеский жест поддержки на самом деле выполнял роль проверки: тело Послушной наложницы подрагивало, а пульс участился. Сеньор Аудиторе говорил, что если у человека резко расширяются зрачки, а сердце начинает биться чаще, то он врет. И в глазах старой подруги Шао Цзюнь увидела не радость от встречи после долгой разлуки, а сомнения и страх.

Девушка чувствовала пустоту в сердце, будто из него пропало нечто важное и дорогое. Пламя дружбы, которое согревало ее когда‑то, потухло.

Сколько она себя помнила, то всегда жила в Запретном городе; никогда не спрашивала о своих родителях или о том, как попала во дворец. В раннем детстве служанки то и дело на нее косились, пугали девочку. До того, как император провозгласил ее любимой наложницей, в жизни Шао Цзюнь было лишь одно светлое и хорошее – дружба с Шунь.

Люди изменчивы, и она ничуть не винила подругу. Когда ассасин уходила, та ничего не сказала, показывая, что не вычеркнула из памяти их дружбу.