Бойня
Ландон наколол целый ворох поленьев. Получилось довольно ловко, хотя он никогда раньше этим не занимался; наверняка произвел впечатление.
Не только дров – и слов было сказано очень много. Перед уходом ему так захотелось ее поцеловать, что губы горели до сих пор. Что‑то сегодня должно случиться. Он не верил в предчувствия, но совершенно ясно: что‑то должно случиться.
– Спасибо за помощь, дровосек.
– А, ерунда, – довольно отмахнулся Ландон. – Там еще полно чурбаков.
– Ты вовсе не должен был их колоть. Я же пошутила.
– Знаешь, очень приятно в кои‑то веки поработать руками. Моя работа… как бы выразиться… очень абстрактная, а главное, ее нельзя закончить. Вязанка дров, между прочим, иногда приносит куда большее удовлетворение, чем десять вязанок нанизанных друг на друга слов и предложений.
– В следующий раз поможешь именно со словами и предложениями. Я была бы плохой матерью, если бы не воспользовалась случаем заполучить бесплатного учителя для Молли.
– Молли очень развитая девочка. У нее огромный словарный запас для ее возраста.
– “Банановый наркофан”? – Хелена засмеялась. – И в самом деле огромный. Уникальный, можно сказать.
– Я совершенно объективен.
– Ну да, как же…
– Сомневаешься в моей научной объективности?
Не дойдя до крыльца, Хелена резко остановилась.
– Подойди поближе!
– Что?
– Подойди поближе, банан‑наркоман!
Он шагнул к ней.
– Еще ближе!
Еще шаг.
– Ближе, ближе…
Несколько сантиметров до ее лица. Ландона охватила приятная дрожь.
– Научная объективность? – Хелена сделала шаг назад и расхохоталась. – Х‑ха… вот и вся твоя научная объективность, доктор Томсон‑Егер. Да уж… Всем объективностям объективность.
Он почувствовал, что краснеет. Слава богу, в темноте незаметно.
– Нечестный прием.
Она улыбнулась, и он шагнул к ней, собрался с духом, решил ее поцеловать, – и в эту секунду, именно в эту решающую секунду в кармане завибрировал мобильный телефон.
Часть вторая
Черный BMW свернул на Тегельбакен. Юхан Сверд посмотрел на залив – вода совершенно неподвижна. Как зеркало или расплавленный металл. В пронзительно‑синем небе ослепительное весеннее солнце. Роскошный день.
Побывал в двух перестроенных церквях – в Мэрсте и в Соллентуне. Интенсивная работа продолжается уже год, посещаемость – выше всяких ожиданий. Так уверяют сотрудники. По всей стране происходит то же самое: ошеломляющий успех, ошарашенные и мало что понимающие священнослужители. Удивление, аплодисменты… и, наверное, он, Юхан Сверд, единственный, кто нимало не удивлен. Замысел безупречен с самого начала. В Швеции больше трех тысяч церквей. И если не брать в расчет Пасху, Рождество или какую‑нибудь природную или техногенную катастрофу, к примеру затонувший паром “Эстония”, храмы так же пусты, как видеосалоны после появления Netflix. Три тысячи! Не считая домов приходских собраний. После посещения церкви в Вест‑Стробёрн Юхан очень быстро сообразил, что к чему.
– Сначала в Розенбад?[1] – не оборачиваясь, спросил водитель.
– Да. Сначала в Розенбад.
Он потянулся, кремовая кожа сиденья приятно скрипнула. Если бы не та церковь в Буффало, ничего бы не было. Он не сидел бы на заднем сиденье огромного, навороченного BMW‑750. Всем, чего достиг, он обязан пастору О’Брайену. Собственно, надо бы посылать ему десятину премьерского жалованья.
Тогда, живя на Манхэттене, Юхан впервые услышал про Церковь Здоровья Роберта О’Брайена. Прочитал в “Нью‑Йорк таймс” про энергичного радикального пастора – и загорелся как мальчишка. Типично для Америки. Американцам удалось превратить христианство в набор рекламных клипов – телевизионные проповедники не сходили с экранов. Но использовать веру как диетическое учение – это что‑то новое. Подвернулась конференция в Буффало, и он не упустил случая заехать к О’Брайену.
Построенная в семидесятых баптистская церковь Вест Стробёрн давно нуждалась в ремонте. Интерьер напоминал кафе в каком‑нибудь мотеле. Шахматный пол, деревянные скамьи, обтянутые синтетическим велюром, красные раскладные стульчики. На хорах четырехметровый Иисус.
Воскресное утро, еще и одиннадцать не пробило, но церковь битком. Корреспондент “Нью‑Йорк таймс” не преувеличил: редкая церковь в наши дни пользуется подобной популярностью. Даже сверхпопулярностью, как ему показалось.
Чернокожая толстуха в обтягивающих необъятный зад вызывающе розовых брюках глянула на нового посетителя, ослепительно улыбнулась и похлопала по сиденью рядом – пригласила присесть. Причина улыбки понятна: во‑первых, Юхан был чуть ли не на центнер легче, чем большинство прихожан, а во‑вторых, что еще более удивительно, – середина лета, а он в пиджаке и при галстуке. Немного смутился и присел рядом с веселой прихожанкой. Надо было заранее подумать, какой белой вороной он будет выглядеть. Одеться, что ли, по‑другому… Эми права: он мог бы с таким же успехом приклеить на лоб бумажку с надписью “Европа”.
Настроение у публики было приподнятое, хотя служба еще не началась. А когда пастор О’Брайен поднялся на кафедру, тут уж началось настоящее ликование. Юхан присмотрелся – пастор оказался значительно моложе, чем он думал. Тяжелая челюсть и солдатский бобрик – победительный, очень американский образ. Анти‑вуди‑аллен. Атлет, к которому десятками липнут девушки из групп поддержки. Получает в колледже стипендию, потому что хорош в американском футболе. Чемпион. Такие поскорее женятся на фотомоделях и плодят кучу сыновей с врожденной склонностью к самоутверждению. Но Роберт О’Брайен не стал футбольной звездой, он выбрал карьеру баптистского пастора.
Уже через пять минут начались странности, о которых писала газета.
[1] Резиденция шведского правительства.
