Братья. Книга 3. Завтрашний царь. Том 2
Доля шестая
Через Светынь в Торожиху
…Охранное войско сперва погнало воронят от поезда прочь:
– Из дому скитаться ушли, а с нас спросят?
Однако на речи о Нетребкином острожке из жилых саней выглянул сам хозяин, купец Нечай.
– Этих я знаю, – соврал он в глаза опасному старшине. – Старого знакомца племянники.
И велел подчаливать санки к тяжёлому возу. Четвёрка могучих оботуров продолжала идти размеренным шагом, едва ли заметив.
Старого знакомца!.. Чтоб Лихарь с мирянином?.. Слыхана речь! Наверняка торгован был обязан котлу. Должок задолжал?.. Подвязав верёвочные потяги, ребята сразу побежали в голову поезда – тропить. Вечером возчики позвали дельных ребятишек к костру…
Ирша хранил на груди тул с письмом, чтоб сразу отдать.
Об этом письме они с Гойчином тоже всю дорогу судили.
– А вдруг повеление? Семью дяди Ворона истребить?
– Да ну. За такое орудье самые лучшие состязались бы. Сам Лихарь возглавил бы. Новым ложкам на вразумление!
Убеждали друг друга, но толком не верили.
Было страшно.
В один из дней пути купеческий поезд выполз на нескончаемый, очень ровный бедовник. Впереди, в морозной дымке, стала медленно расти тёмная зубчатая стена.
– Через Светынь идём, – говорили меж собой поезжане. – Ты уж пропусти ласково, реченька!
Люди оставляли жертвенное угощение. Кое‑кто клялся, что слышит, как подо льдом грохочет стремнина. Ещё говорили, Светынь до последнего воздвигала торосы, но снег давно всё изгладил. К вечеру над головой повисли страшные кручи, а возле входа в проезжую щелью путников встретили дикомыты. Тоже страшные. При косах, оружные, надменные. С берестяными завитками на плетёных щитах.
– В Торожиху, баете? Проводим бесстрашно.
И повели на подъём.
Правый берег был удивителен и чужд на каждом шагу. Самый снег лежал не так, как на левом. Согнутые, надломленные деревья иными голосами скрипели. А уж дикомытов с гнездарями и захочешь, не спутаешь! Одежда, говор, осанка! Два тайных воина смотрели во все глаза, слушали во все уши. Искали сходства с единственным дикомытом, которого знали. Сходство было, но не прямое. В стужу, пугавшую левобережников, здешние гордо шастали с непокрытыми головами – льняными, русыми, рыжеватыми. Чёрный свинец ни в чьих волосах сквозь куржу себя не казал.
А они‑то надеялись…
Долго ли, коротко – в Торожиху поезд приполз, никаких обид не изведав. Встал с краю малого зеленца, на чистой песчаной площадке, под уютной сенью тумана.
Воронята помогали выстраивать сани огородом, распрягать знатно потрудившихся тягачей, поднимать шатры. Совсем рядом, в многолюдной толпе, гулял человек, отзывавшийся Нетребкину острожку. Найди снежинку в сугробе!
Неисполнимо.
А боязно до чего!
И всё кругом не такое, каким рисовалось в дороге.
– Дядя Ворон один в Ямищи на орудье ходил, – тряхнул головой Ирша. – Мы‑то вдвоём! Кто на нас!
Гусляры в Торожихе
– Вот же не было ума дядю Ворона расспросить… – держась за руку побратима, шептал Гойчин.
Смелый Ирша, озираясь, тихо отвечал:
– Он в котле больше прожил, чем дома. А сюда, может, вовсе не хаживал.
Торожиха гомонила знаменитым купилищем. В ушах звон, глаза на стороны! Под низким пологом тумана – рогожные шатры улицами, большие и малые, богатые и попроще. Голоса, зазывные крики, споры, смех, песни! Снедные запахи один другого заманчивей! Людское юрово толпами, семьями туда и сюда, словно так оно и надо!
Хорошо, молодые орудники пришли с большим поездом, успели к чужим людям привыкнуть. Не то смутиться было недолго. И так мстилось: каждый пялится! смотрит вслед, вот‑вот обличит! мы‑де здесь по делу, а вы почто, шатуны?
Лихарь предупреждал об этом, вручая маленький берестяной тул…
– Не устрашимся, брат! – сказал Ирша. – С нами Правосудная и заступа её!
Гойчин сглотнул, гордо вскинул голову:
– У нас в Нетребкином острожке робуш триста лет не родится! – И навострил уши. – О, а там что? Не струны ли гусельные?
Ирша молча возложил на себя святой знак Владычицы. «Против охоты слушаем, Справедливая! Токмо орудья твоего ради…»
– Не гуляла здесь Матушкина хворостина, – сказал Гойчин.
Гусли в самом деле слышались и справа, и слева, и вдалеке. Ирша нахмурился, поддержал:
– Не то что у нас, в честном Нетребкином острожке.
У него были светлые кудрявые волосы, ореховые глаза. Вблизи коренных земель с такими часто рождались. Ирша боялся, не начали бы задирать, но гнездарей на купилище было через одного – примелькались. Вот прошли муж с женой, с лица и вовсе андархи. Женщина улыбалась, прятала в кошель подарок ребёнку – дикомытскую глиняную свистульку.
Воронята брели торговыми рядами, к делу и без дела поминая свой придуманный дом. Красовались долгополыми зипунами, обмятыми в путешествии. Ирша – синим, Гойчин – коричневым. Оба цвета скромные, глуховатые, но мораничам, крепко вросшим в суровые заплатники, сперва было неуютно. Как есть все глядят, примечают, пальцами тычут!.. Так им казалось, пока не пришли на Коновой Вен и не увидели, как ярко здесь украшали одежду.
Из‑за шатра, где торговали подушками, перинами и одёжами на пуху, шумно вывалилась ватага во главе с гусляром.
Сам собою он черноусый,
В первых саночках – светлы бусы…
Русоволосый парень нёс на ремне длинные, узкие гусли. Глушил струны пальцами, вдетыми в прорезное окошко. Орудники переглянулись. «Северные гусли упирают пяткой в бедро, – наставлял дядя Ворон. – Пробуйте. Да не робеть мне, не потерплю!»
