Трудовые будни барышни-попаданки 4

– Так это летом просто, а ежели наметет? – возразил брат. А я еле сдержала смех, вспомнив споры, памятные по прежней жизни: надо ли делать велодорожки в наших северных городах…

 

* * *

 

Лизонька и компания удалились играть на берег пруда. Павловна приглядывала за ними, а я, тоже повернувшись спиной к кустам, участвовала в дискуссии о курьерской службе. Перешла к телеграфу, принялась доказывать, что его электрическая разновидность рано или поздно вытеснит любую другую – например, оптический телеграф. Как и прежде, приходилось постоянно сдерживаться от смеха или негодования – уж очень наивно‑уверенными были аргументы царевичей.

Да столь ли наивными? Оптический телеграф, в первую очередь распространенный в эти дни телеграф Шаппа, понятен в действии и не требует новых производств. А вот электрический телеграф нуждается в создании электропромышленности – нужны особые провода. Пожалуй, лучший аргумент – когда протяну такую линию из Новой Славянки в свою питерскую контору и передам сигнал.

Диспут не закончился, когда примчался Павлуша с большой сумкой. Не прошло и десяти минут, как Павловна, присев на соседнюю скамейку, починила царские брюки.

– Вы, ваше генеральское благородие, отдайте мастеру их перешить, я‑то так, на живую нитку прихватила, – оправдывалась старушка.

Между тем от ворот спешил некий придворный чин. Пренебрегая старым анекдотом, что бегущие люди такого ранга вызывают смех или панику, он с ходу поклонился мне, подскочил к великим князьям и стал шептать что‑то умоляющим тоном.

– Увы, госпожа Шторм, – с искренним вздохом заметил Николай Павлович, – сегодняшнее наше знакомство с вашими механическими диковинками завершено. В город нас доставит не пироскаф, а карета. Благодарю за прием. Мы много интересного увидели, вы – важное услышали.

Важное услышала… Это, верно, про расследование Михаила Федоровича. Все самокатное веселье будто ветром сдуло.

Между тем Николай Павлович обратился к Павлуше:

– Откуда ты такой, малый не промах?

– Второй год у Эммы Марковны учусь техническому делу, – ответил мальчик и, понимая, что такой информации недостаточно, добавил: – Сын фейерверкера.

– Унтерский сын, значит? – уточнил царевич, а Павлуша смущенно кивнул. – Почему не кантонист? Ладно, чего спрашивать. В Первый кадетский корпус тебя зачислить нелегко станет, да мне посильно. Будешь рад?

– Был бы рад, – твердо ответил Павлуша, – да обещался Эмме Марковне у нее учиться.

– Похвальная верность, – заметил Михаил Павлович, – только вот с каким чином у Эммы Марковны выпустишься?

– Ваши имп… Ваши превосходительства, будьте любезны… – едва не плача проговорил придворный, чуть ли не изображая бег на месте в направлении ворот.

Я тепло простилась с царевичами, будто не получила два холодных душа за пару минут. И проблемы моего упрямого мужа. И проблема всех моих учеников, о которой я старалась не думать… Ладно, все проблемы решались, решатся и эти.

Мы направились домой под аккомпанемент доброго ворчания Павловны. Павлуша как ни в чем не бывало шел в окружении сынишек и юных гостей, показывал Алеше, как можно разогнаться на самокате и как надо тормозить и соскакивать. Лизонька отстала, показала, чтобы отстала и я.

– Маменька, – сказала она, понизив голос, – ты знаешь, что рисовал младший ца… младший гость?

– Нет, милая, – ответила я, мысленно поблагодарив дочку, что она не разоблачила прилюдно инкогнито визитеров, хотя все прекрасно знала.

– Маменька, а почему Алешка третий раз катается подряд?! – крикнул подбежавший Сашка, и дочка замолкла. Видимо, рисунок Михаила Павловича тоже был тайной.

 

* * *

 

Путь до усадьбы был недолог, к тому же меня постоянно отвлекали, и не только дети с самокатом. Из дома явился посыльный с докладом о новых гостях, а из конторы – секретарь с донесением от моего самарского представителя: появилась возможность купить большую партию пшеницы с хорошей скидкой. Ответить следовало поскорее, а значит, и обдумать немедленно.

До ледостава это зерно в Питер не попадет. Следует построить дополнительное зернохранилище в Нижнем и наконец‑то приступить к проектированию настоящего элеватора. При нынешнем хранении 10–15 процентов взопреет и будет потеряно. Впрочем, нет – своевременно изъято для спиртового завода.

По карману ли мне эта история? Я в очередной раз провела мысленную финансовую экспресс‑ревизию. Сейчас у меня примерно свободный миллион золотом. Возможность увеличить эту сумму, вынимая деньги из запланированных проектов или взяв кредиты, я даже не рассматривала. Значит, по карману. Ну и заодно окинула внутренним взглядом всю свою промышленно‑торговую империю.

Как настоящая помещица, начну с продовольствия. Торгую и тем, что произвожу, и тем, чем закупаю. Тем же зерном, например. Все свои усадебные наработки, связанные с хранением урожая, я применила и на складах в Нижнем и Питере. Пришлось повозиться, чтобы пшеница и ячмень оставались сухими и не поеденными мучным хрущаком или зерновой молью. Зато уже года четыре, как мое имя стало брендом. Для трейдеров‑германцев «Вейзеншторм» – пшеница моего имени – является товаром, не нуждающимся в сортировке и немедленной обработке; я продаю за границу зерно, а не личинки вредителей.

Консервы сейчас входят в моду, например, тот самый суп, который «прямо на пароходе приехал из Парижа». Насчет пара из‑под крышки Хлестаков привирал, но вообще‑то он предсказал банки с самоподогревом. Штука простая: двойное дно, негашеная известь, вода. Повернул ключ – поел горячего. Пока что такая новация принесла мне больше славы, чем денег, да и то в узких кругах. Поэтому выпускаю простые мясные консервы, например, для флотских экипажей. Металл дороговат, банки по полпуда.

Увы, я сразу же столкнулась с непростой социальной реальностью. Первая партия консервов была принята без претензий, во второй якобы оказались две дырявые банки. Правда, предъявлять их мне провиантские чиновники не стали, сказав, что выкинули сразу.

– Вот жуки, без фантазии! – возмутился муж, узнав об этом. – Даже не додумались соврать, что банки вздулись!

Пришлось вспомнить, как в мое время производители обхаживают мерчандайзеров, и провиантский «жук» получил от меня корзину с моими уникальными настойками, зефирками, чаем и консервную банку с икрой.

– Вот благолепие какое, – передали мне реакцию негодника. – От другого желал бы барашка в бумажке, а от госпожи Эммы Марковны – только деликатные плоды ее трудов.