Хроники Аальхарна: Изгнанник. На границе чумы. Охота на льва

Со дня похорон матери Хельга мечтала о том, как закончит курс в инквизиторском академиуме, получит документы, подтверждающие ее полномочия, и отправится в родной поселок, где первым же делом устроит сеньору свидание с дыбой. Понятия презумпции невиновности уголовное право Аальхарна не ведало.

И вот теперь все ее мечты лежали в ладони человека с сиреневыми глазами.

Некоторое время Шани молчал. Потом кивнул.

– Тебе нужно быть лучшим, Хельгин Равиш, – произнес он. – Чтобы ни у одного преподавателя даже мысли не возникло тебя наказать. Ты должен стать лучшим академитом со дня основания академии.

– Я понимаю, – кивнула Хельга.

Страх, охвативший ее, медленно отступал. Она видела, что ее не собираются выставлять на всеобщее обозрение как еретичку и ведьму, и от этого становилось легче дышать.

– Я тебе помогу, если что, – будто бы нехотя ответил Шани. – Прикрою. Но ты сам понимаешь: не все в моей власти. Я могу поселить тебя в отдельную каморку, но… Будь осторожен. Будь очень осторожен.

– Да, – откликнулась Хельга. – Да, хорошо. Я… Я буду хорошо учиться.

– Вот и славно, – улыбнулся Шани.

И Хельга вдруг поняла, почему он решил ей помочь, а не поволок в ректорат с рассказом о том, как поймал ведьму со злыми намерениями. У него тоже была тайна. Глубокая, пугающая, давняя. Прикоснись к такой – и рука отнимется по плечо.

 

Глава 5. Аметистовый перстень

 

Аальхарн, 1234 год от прихода Заступника

 

– Ну, сын мой, достиг ты таких высот, что выше некуда, – сказал отец Гнасий, разливая по бокалам вино из монастырских подвалов. Благородный напиток имел насыщенный рубиновый цвет и фруктовый аромат с едва заметной ноткой горечи, свойственной всем южным винам. – Выпьем!

Шани послушно осушил бокал. Вино, пусть даже и такое хорошее, он не любил и сомневался, что когда‑нибудь полюбит. Отец Гнасий налил еще и взглянул на своего духовного сына с лукавой искоркой в глазах.

До него давно уже долетали радовавшие его новости о том, что Шани Торн, скромный послушник северного монастыря Шаавхази, делает головокружительную карьеру в столице, известен по всему Заполью благочестием, смирением и искренней верой и пользуется репутацией чуть ли не святого. Впрочем, того, что его духовный сын распоряжением патриарха Кашинца будет назначен деканом инквизиции – высокий, очень высокий чин в иерархии псов Заступниковых, – отец Гнасий все‑таки не ожидал: слишком много куда более достойного народа ждало своей очереди, подыскивая высоких покровителей и попутно так и норовя перегрызть друг другу глотки.

– Рассказывай, птица Заступникова, каким образом так взлетел.

Шани замялся и смущенно опустил глаза. Говорить о себе он не любил, тем более что молва людская справлялась с этим гораздо лучше него. А людские языки в Аальхарне были длинными: разговоры о том, чем занимаются ближние, составляли основную часть досуга всех слоев общества, от мала до велика.

– Да ничего особенного, отче, – ответил Шани. – Как вы и учили, делал свое дело со смирением и любовью к Заступнику и людям.

Отец Гнасий довольно улыбнулся, затем протянул руку и, взяв кочергу, поворошил ею дрова в камине. В зале сразу же стало теплее и уютнее. Отблески огня побежали по стенам, озаряя гобелены с вышитой историей Страстей Заступниковых и старинные иконы, играя золотыми искрами на корешках множества фолиантов в книжном шкафу и рассыпаясь брызгами по витражу в окне. Шани вдруг подумал, что запомнит этот вечер навсегда.

– Хвалю, – произнес отец Гнасий, и в его голосе уже не было прежней доброжелательной мягкости. Когда требовалось, добрый настоятель Шаавхази становился и суровым, и жестким. – Но ты должен накрепко запомнить одну вещь, Шани. Пост декана инквизиции – это не только великая честь, но и огромная ответственность. Я понимаю, почему ты не рассказываешь мне подробностей о своей столичной жизни. Правильно делаешь. Я и сам могу рассказать о тебе не хуже.

Шани опустил голову так низко, что уткнулся подбородком в грудь. Эта привычка водилась за ним с детства: когда парнишка не мог пробиться сквозь дремучие дебри богословских трактатов, то так же опускал голову, смиренно готовясь принять щелчок в наказание.

Отец Гнасий усмехнулся и погладил его по взлохмаченным светлым волосам.

– Ты органически не способен на подлость. Но при этом умудрился пройти такую шкуродерню по пути к аметисту, что даже и вымолвить страшно. Я прекрасно понимаю, что на такие посты назначают не за праведность и добродетель. Отнюдь. И это только начало, сын мой. Дальше тебя ждут горечь предательств и обид, переменчивое настроение властей предержащих, у тебя на пути встанут десятки тех, кто будет следить за каждым твоим шагом и подстерегать удачный момент для толчка в спину. Готов ли ты к этому?

– Да, готов, – быстро ответил Шани, быстрее, чем ожидал отец Гнасий.

Настоятель в очередной раз подумал, что вырастил этого мальчика, но так и не познал его души, она навсегда осталась для него глубочайшей, непроницаемой тайной. Возможно, Заступник хранил от ее постижения: некоторые секреты способны убивать.

– Хорошо, – кивнул отец Гнасий. – Отдохни и подумай еще, я тебя не тороплю.

Шани кивнул и откинулся на спинку кресла. Ему и в самом деле надо было отдохнуть: он домчался сюда из столицы за двое суток, загоняя лошадей и не тратя времени на сон и отдых. Отец Гнасий тоже устроился поудобнее и взял в руку свой бокал.

– А что бы вы мне предложили? – поинтересовался Шани.

Отец Гнасий ответил быстро: ответ на этот вопрос у него был готов очень давно.

– Вернуться в монастырь. Здесь есть множество занятий, в которых ты преуспеешь. Впрочем, я прекрасно понимаю, что венец святого подвижника и книжного мудреца тебя не прельщает и твой путь лежит совсем в другой стороне.

Шани ничего не ответил, глядя, как в бокале вина проплывают алые блестки.

– Отче, расскажите лучше, как вы меня нашли, – попросил Шани.

Отец Гнасий улыбнулся: эта история с давних времен служила для Шани чем‑то вроде любимой сказки на ночь.

– Я помню этот день так, словно он был вчера, – сказал отец Гнасий. Он тоже любил этот рассказ. – Да и погода была такая же, как вчера: осень и дождь, слякоть, листья под ногами… Я возвращался из поселка, ходил читать отходные молитвы по умирающему. Был уже поздний вечер, кругом сгустилась тьма, и я шел к монастырю осторожно и медленно, чтобы не сбиться во мраке с дороги. Но внезапно по небу разлился сиреневый огонь, и стало светло, как в самый ясный полдень. Однако это был ледяной, беспощадный свет, в нем не было ничего, присущего нашему грешному миру, это был свет горний, известный нам из молитв и откровений святых подвижников.